![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mozgovayaДля евреев пещера Махпела в Хевроне – вторая святыня после Стены Плача, с
гробницами праотцев. Для палестинцев Хеврон – это Халиль, «любимец». Любимцем
Аллаха назван в Коране Авраам, для них – Ибрагим. Для евреев Хеврон – город
Авраама, Сары, для погребения которой он купил эту пещеру, город царя Давида,
который был помазан на царствие именно в Хевроне. Для арабов, соответственно,
Халиль – город Ибрагима, Якуба и так далее. Стены гробницы, да и сам кенотаф,
исписаны арабской вязью. Даже в еврейской части пещеры, за мощной перегородкой,
установленной после того, как в 1994 Барух Гольдштейн открыл огонь по молящимся
мусульманам, двери до сих пор выкрашены в традиционный цвет ислама, и за шкафами
со святыми книгами на иврите – все та же арабская вязь.
Группы поселенцев проходят мимо места теракта по дороге, по обочинам которой
армия уже успела поставить стену из бетонных блоков. Кое-кто останавливается
послушать очевидца теракта. «Мы укрылись прямо вот тут, за стеной дома. Солдаты
бросились туда, и – упали, как подкошенные. Их снайперы были укрыты так, что не
было понятно, сколько их и откуда стреляют, потому что выстрелы гремели
непрерывно… Они все спланировали.»
Вместо погибших солдат – новые пограничники.
У некоторых из них погибли друзья,
кому-то приходилось выносить с места побоища их тела. Кто-то в Хевроне впервые.
Один из резервистов, длиннoволосый парень, подоспел к месту теракта, когда
все уже было кончено.
«Я был на посту возле Кирьят-Арбы, но мы подъехали на джипе только когда
осталось выносить убитых и раненных. Если после такого идти домой – это все… Они
так, б..дь, научились стрелять… Профессиональные боевики. Ходят слухи, что их
завезли из Афганистана… Даже керамический бронежилет защищает не все... понятно,
что теперь мы перекрыли им тут кислород. Но до того мы им давали нормально жить.
Наверное, я бы сам взял автомат в руки, если бы был на их месте. Но жалеть их
после такого... У них погибали дети – но в их детей никто специально не целился.
У тех, кто погиб, тоже остались дети. А тут, в Хевроне, каждый палестинский
ребенок - подозреваемый. Было уже много раз, когда дети подходили, улыбались
нам, мило разговаривали – а потом те же мальчишки бросали в нас камни. И я ни
секунды не сомневаюсь в том, что семьи, дома которых разрушили, если не знали
лично террористов, знали о том, что они там прячутся. Из этого самого дома,
когда я стоял на посту, как-то выбежал мальчишка и швырнул в меня камень.»
…Над пустырем плывет запах канализации – где-то прорвало трубу. Бульдозер
выкорчевывает последние оливы, под прикрытием которых вел огонь один из
террористов. Свежие синие надписи на стенах домов – «Смерть арабам», «Есть арабы
– есть теракты», «Выгнать Ясера Арафата», «Месть», «Хеврон принадлежит евреям»…
Неподалеку – свежие развалины двух домов. И над пустырем, как в дурной
мелодраме, нарезает круги белый голубь.
Семья Джаббер – 8 человек, жившие в этих домах, в полном составе сидит возле
дома соседей.
Наджиб Джабер, один из старших сыновей, работавший в Израиле,
рассказывает на приличном иврите: «В семь вечера в субботу мы сидели дома,
смотрели телевизор, когда на улице вдруг раздались выстрелы. Много выстрелов,
прямо рядом, за домом. Мы побоялись выходить, легли на пол. Через несколько
часов пришли около 30 солдат, и сказали: «Кто в доме?» Я сказал: «Я с женой,
отцом, матерью и с детьми.» Они сказали: «Снимай одежду, и выходи». Нас посадили
на землю со связанными руками. Показали на труп какого-то араба, и спросили:
«Кто этот человек?» Я ответил: «Не знаю». Они: «Ты врешь. Знаешь, и молчишь».
Меня с отцом посадили в армейский джип, повезли куда-то с завязанными глазами.
Долго допрашивали, потом решили отпустить. Мы говорим: «Мы же не знаем, где мы,
куда мы пойдем?» А солдаты: «Выметайтесь отсюда». Только к утру мы добрались до
дома. А дома уже нет. Спали мы на улице. Трое младших детей – у соседей. Но где
теперь жить, непонятно.
- Как правило, разрушают дома семей террористов.
- Мы никому никогда не делали никаких проблем. Это нам постоянно окна выбивали.
Нас даже не предупредили, что дом будет разрушен. Вся одежда детей осталась под
развалинами. И протез моей матери, которая потеряла ногу в 48-м».
- Вы видели террористов? – спрашиваю у соседей семьи Джабер, дом которых пока
цел, но они ожидают, что не сегодня-завтра и он будет разрушен.
«Мы называем их не террористами, а моджахедами, - говорит старшая дочь,
19-летняя Теуре (с арабского – «революция»). – Это сильные люди, которые
пытаются помочь нам освободить нашу землю. Я никогда не видела моджахеда, это
все скрывается, но я мечтаю увидеть хоть одного из них. Теракты – это плохо, но
разве разрушить 70 палестинских домов – это справедливо? Теракты - это
единственный способ рассказать миру о наших страданиях, заставить мир обратить
на нас внимание. Потому что так нас все жалели, но никому не было до нас дела.
Может, благодаря терактам что-то сдвинется с места. Все моджахеды попадут в рай,
потому что они бьются за освобождение нашей земли».
- Ты веришь в это?
- В освобождение? С такими лидерами, как у нас, это произойдет нескоро.
- Интифада началась после подписания мирных соглашений, когда дела у палестинцев
были не так плохи.
- Вы пытались захватить наши святые места.
- Шарон только поднялся на Храмовую гору, разве у человека нет права посетить
святые места?
- Все знаю, кто такой Шарон. Это кровавый генерал. У него в Америке много
друзей, вроде Буша, которые его поддерживают. То, что он сделал, было
равнозначно заявлению: «Мы вас не уважаем».
- А ты что делать собираешься?
- Я учусь в политехническом колледже в Хевроне, на архитектора. Хотела стать
врачом, но добраться до университета в Иерусалиме нереально.
- Ты ненавидишь евреев?
- Я просто не понимаю, за что они ненавидят нас. К примеру, наша семья. Наш отец
умер несоколько лет назад от сердечного приступа. Мать одна растит нас – 6
братьев и сестер. Она болеет, и мы не можем купить ей лекарства – все закрыто…
После перестрелки здесь ночью к нам в дом вломились поселенцы, разбили окна,
кричали, что убьют нас. Мы все заперлись в одной комнате – на двери дыры от
того, как они к нам ломились. Кричали, что всех нас отсюда выкинут, и Хеврон
будет принадлежать евреям, и что наш пророк Мухаммад нам не поможет. У нас
практически ничего нет, а книги, какие были, мы перенесли в дедушкину квартиру.
Если они разрушили дом наших соседей, разрушат и наш. Мы все спим в одной
комнате, потому что в остальных окна выходят на улицу, и спать там просто
опасно. Когда я иду по улице с учебы, иногда взрослые поселенцы толкают меня,
чтобы я упала. Что я им сделала? Я их не ненавижу, но я их не уважаю, потому что
они не уважают нас. Хотя, если они разрушат наш дом, я их буду ненавидеть. Они
уже выкорчевали оливы, которые росли здесь 300 лет.
- Кстати, как зовут твоих братьев и сестер?
- Тахрир – Освобождение, Асефа – штурм, Асеф – то же самое. Правда, у младших –
другие имена. Хамуд и Уасим, красивый…
«Естественно, их дома надо разрушить, - говорит Ицхак, поселенец из Хеврона. –
Эти дома построены незаконно. И вообще, дома, которые используют для прикрытия
террористы, должны быть разрушены. Это самый логичный поступок. Здесь идет
война. Захватчики – не мы, а они (показывает на ряд палестинских домов).
Палестинцы знали заранее об этом теракте. Доказать я это не могу, но я это
чувствую. В пятницу они все плясали на крышах ДО теракта. Обычно они этого не
делают. И если начать их жалеть – скоро ты не сможешь пройти по улице
Тель-Авива, потому что яффские арабы скажут, что ты живешь в их доме».
Яаков, другой поселенец, прослуживший 26 лет в разведке: «Говорят, что 70%
израильтян готовы отдать поселения. Но я не верю в опросы. Факт – это то, что
несмотря на то, что жить здесь опасно, нас становится больше, уже домов не
хватает для новых поселенцев. Мы – это фронт. В любой другой стране таким
героическим людям уже выдали бы медаль. Хеврон – это сердце страны. И искупление
придет через страдания. То, что мы продолжаем здесь жить – наш ответ террору.
Этот конфликт – нерационален, и решение его тоже не будет рациональным. Он
придет от веры».
- Поселенцев здесь – около 600 человек. Палестинцев – около 120000.
- Мы их не трогаем. Если в нормальный день пройти по улицам, увидишь. Что никто
никого не трогает. У меня, как и у всех здесь, работали арабы. Тот, кто хочет
понять арабов, должен торговать с ними. Потому что арабы верят в собственную
ложь. Вспомнить только все их фантазии насчет Шестидневной войны…»
Мусульманский Хеврон заблокирован после теракта. Входы заперты, завалены камнями
или перекрыты колючей проволокой. Узкие мрачные улицы между каменными домами
пусты настолько, что становится жутко. Город вымер, как после эпидемии чумы. За
наглухо запертыми дверьми иногда слышится детский плач. На одной из стен –
мемориальная доска с именем ученика йешивы, убитого на этом месте. На других
стенах – надписи, сделанные солдатами («Отряд такой-то»), и поселенцами («Я
ненавижу вас, вонючки!», «Смерть арабам»)… Запах пряностей из закрытых лавчонок
рынка смешивается с запахом разлагающегося мусора на улицах. Над одной из улиц,
прилегающих к еврейскому кварталу Авраам Авину, между домами над головой
натянута железная сетка. Первая ассоциация – клетка для человека. Впрочем,
палестинцы утверждают, что сетку как раз натянули они, потому что поселенцы
«постоянно швыряются камнями».
Вместо детей подземелья палестинские дети Хеврона стали детьми крыш. Между
плоскими крышами арабских домов, на многих из которых семьи устроили вполне
полноценный огород, перекинуты узкие мостики из досок, по которым дети носятся с
головокружительной скоростью. Входы перекрыты – но на такие случаи и заготовлены
съестные припасы. У дверей домов изнутри - те же доски, тяжелые камни – чтобы
заблокировать дверь, на случай прихода нежданных гостей.
И вплотную – еврейский район Авраам Авину. Для палестинцев – это дом 54 по улице
Шахада, занятые евреями их магазины, из которых поселенцы устроили жилой
комплекс. Для евреев – отвоеванные места, где до погрома 1929-го жили евреи.
На одной из этих улочек появляется еще одна группа типичных обитателей города.
Их легко узнать по красным кепкам, и по тому, как их привечают встречные
поселенцы. «А, собаки! Пришли поддерживать арабов?» Периодически это
сопровождается плевками, тычками и криками: «Убирайтесь отсюда! Вы нам здесь не
нужны!», «Фу, фу!». «Писмейкеры», как им положено, на все отвечают «Спасибо» с
истинно христианским смирением. Поселенцы не любят их за то, что они,
провозглашая своей целью примирение обеих сторон, твердо стоят на стороне
палестинцев – то «живой стенкой» между палестинцами и израильскими солдатами, то
своими регулярными отчетами о нарушении прав человека в Хевроне. В их штабе
висят карты Израиля с обозначением «оккупированых» палестинских городов,
портреты Мартина Лютера Кинга, Нельсона Манделы, Ганди и Далай Ламы.
В Хевроне отряд «Си.Пи.Ти» - христианских примирителей из Америки, которые
обосновались в мусульманской части города, – насчитывает всего пять человек.
Причем двое из них - этнические евреи, принявшие христианство. Джерри Левин в
начале 90-х был главой «Си.Эн.Эн» в Ливане, освещал войну в Ливане. Был похищен
боевиками Хизбаллы, провел 293 дня в плену. После освобождения вернулся на
Ближний Восток.
- Джерри, если уж ты решил махнуть рукой на объективность и вмешаться в
палестино-израильский конфликт на стороне одного из противников, с твоим
традиционным еврейским воспитанием и после знакомства с «Хизбаллой» не логичнее
было бы встать на сторону израильтян?
- Евреи называют меня антисемитом. Мол, моя ненависть к себе зашкаливает
настолько, что я начал ненавидеть свой народ. Но даже если бы я был буддистом,
меня здесь все равно называли бы антисемитом. Я не отрекаюсь от своей этнической
принадлежности. Просто я вижу историю и мораль моего народа немного в ином
свете, и для меня цель не является оправданием насилия.
- И все-таки – не связано ли твое вмешательство в это каким-то образом с тем,
что Си-Эн-Эн постоянно обвиняют в пропалестинской позиции?
- Это израильтяне так говорят. А все остальные обвиняют Си-Эн-Эн в том, что их
репортажи - произраильские. Я в общей сложности 18 лет провел на Ближнем
Востоке. И из журналистики я решил уйти как раз потому, что почувствовал, что
объективность СМИ таковой не является.
- Почему именно здесь? Как насчет Афганистана, который бомбили американцы?
- наша организация работает везде, где есть насилие. И все-таки американцы не
селились в брошенных жителями Афганистана домах.
- Естественно, зачем они им нужны. А чего вы добиваетесь?
- Пытаемся помешать солдатам и поселенцам применять насилие. Как правило, мы
защищаем палестинцев, потому что они беспомощны. Мы приносим им еду, потому что
они вообще не выходят из домов. Поселенцы – даже их дети – атакуют нас, пытаются
сломать фотоаппараты…
- Ты знаешь не хуже других, что в 1929 арабы устроили здесь еврейский погром –
после долгих лет мирного сосуществования.
- Неважно, кто начал. Неважно, что происходило раньше. Для меня, поскольку я
живу сейчас, важно то, что происходит сейчас. Для меня убийство еврейской
девочки Шальхевет Пас – это такая же жуткая трагедия, как и убийство
палестинской девочки, которая жила вот в этом доме, рядом с нашим штабом.
Единственное, что приходит в голову после убийства детей – это месть. Но месть –
это как собака, которая кусает себя за хвост. Месть не может быть решением
проблемы. У нас есть две девушки, всем тяжело видеть ненависть и презрение
поселенцев. И пуля не отличит цвета кепки. Это тяжелая работа, но кто-то должен
ее делать. Здесь родилась первая человеческая община, здесь родилось и насилие.
И я верю, что пока насилие не прекратится здесь, оно не прекратится нигде в
мире.
гробницами праотцев. Для палестинцев Хеврон – это Халиль, «любимец». Любимцем
Аллаха назван в Коране Авраам, для них – Ибрагим. Для евреев Хеврон – город
Авраама, Сары, для погребения которой он купил эту пещеру, город царя Давида,
который был помазан на царствие именно в Хевроне. Для арабов, соответственно,
Халиль – город Ибрагима, Якуба и так далее. Стены гробницы, да и сам кенотаф,
исписаны арабской вязью. Даже в еврейской части пещеры, за мощной перегородкой,
установленной после того, как в 1994 Барух Гольдштейн открыл огонь по молящимся
мусульманам, двери до сих пор выкрашены в традиционный цвет ислама, и за шкафами
со святыми книгами на иврите – все та же арабская вязь.
Группы поселенцев проходят мимо места теракта по дороге, по обочинам которой
армия уже успела поставить стену из бетонных блоков. Кое-кто останавливается
послушать очевидца теракта. «Мы укрылись прямо вот тут, за стеной дома. Солдаты
бросились туда, и – упали, как подкошенные. Их снайперы были укрыты так, что не
было понятно, сколько их и откуда стреляют, потому что выстрелы гремели
непрерывно… Они все спланировали.»
Вместо погибших солдат – новые пограничники.
У некоторых из них погибли друзья,
кому-то приходилось выносить с места побоища их тела. Кто-то в Хевроне впервые.
Один из резервистов, длиннoволосый парень, подоспел к месту теракта, когда
все уже было кончено.
«Я был на посту возле Кирьят-Арбы, но мы подъехали на джипе только когда
осталось выносить убитых и раненных. Если после такого идти домой – это все… Они
так, б..дь, научились стрелять… Профессиональные боевики. Ходят слухи, что их
завезли из Афганистана… Даже керамический бронежилет защищает не все... понятно,
что теперь мы перекрыли им тут кислород. Но до того мы им давали нормально жить.
Наверное, я бы сам взял автомат в руки, если бы был на их месте. Но жалеть их
после такого... У них погибали дети – но в их детей никто специально не целился.
У тех, кто погиб, тоже остались дети. А тут, в Хевроне, каждый палестинский
ребенок - подозреваемый. Было уже много раз, когда дети подходили, улыбались
нам, мило разговаривали – а потом те же мальчишки бросали в нас камни. И я ни
секунды не сомневаюсь в том, что семьи, дома которых разрушили, если не знали
лично террористов, знали о том, что они там прячутся. Из этого самого дома,
когда я стоял на посту, как-то выбежал мальчишка и швырнул в меня камень.»
…Над пустырем плывет запах канализации – где-то прорвало трубу. Бульдозер
выкорчевывает последние оливы, под прикрытием которых вел огонь один из
террористов. Свежие синие надписи на стенах домов – «Смерть арабам», «Есть арабы
– есть теракты», «Выгнать Ясера Арафата», «Месть», «Хеврон принадлежит евреям»…
Неподалеку – свежие развалины двух домов. И над пустырем, как в дурной
мелодраме, нарезает круги белый голубь.
Семья Джаббер – 8 человек, жившие в этих домах, в полном составе сидит возле
дома соседей.
Наджиб Джабер, один из старших сыновей, работавший в Израиле,
рассказывает на приличном иврите: «В семь вечера в субботу мы сидели дома,
смотрели телевизор, когда на улице вдруг раздались выстрелы. Много выстрелов,
прямо рядом, за домом. Мы побоялись выходить, легли на пол. Через несколько
часов пришли около 30 солдат, и сказали: «Кто в доме?» Я сказал: «Я с женой,
отцом, матерью и с детьми.» Они сказали: «Снимай одежду, и выходи». Нас посадили
на землю со связанными руками. Показали на труп какого-то араба, и спросили:
«Кто этот человек?» Я ответил: «Не знаю». Они: «Ты врешь. Знаешь, и молчишь».
Меня с отцом посадили в армейский джип, повезли куда-то с завязанными глазами.
Долго допрашивали, потом решили отпустить. Мы говорим: «Мы же не знаем, где мы,
куда мы пойдем?» А солдаты: «Выметайтесь отсюда». Только к утру мы добрались до
дома. А дома уже нет. Спали мы на улице. Трое младших детей – у соседей. Но где
теперь жить, непонятно.
- Как правило, разрушают дома семей террористов.
- Мы никому никогда не делали никаких проблем. Это нам постоянно окна выбивали.
Нас даже не предупредили, что дом будет разрушен. Вся одежда детей осталась под
развалинами. И протез моей матери, которая потеряла ногу в 48-м».
- Вы видели террористов? – спрашиваю у соседей семьи Джабер, дом которых пока
цел, но они ожидают, что не сегодня-завтра и он будет разрушен.
«Мы называем их не террористами, а моджахедами, - говорит старшая дочь,
19-летняя Теуре (с арабского – «революция»). – Это сильные люди, которые
пытаются помочь нам освободить нашу землю. Я никогда не видела моджахеда, это
все скрывается, но я мечтаю увидеть хоть одного из них. Теракты – это плохо, но
разве разрушить 70 палестинских домов – это справедливо? Теракты - это
единственный способ рассказать миру о наших страданиях, заставить мир обратить
на нас внимание. Потому что так нас все жалели, но никому не было до нас дела.
Может, благодаря терактам что-то сдвинется с места. Все моджахеды попадут в рай,
потому что они бьются за освобождение нашей земли».
- Ты веришь в это?
- В освобождение? С такими лидерами, как у нас, это произойдет нескоро.
- Интифада началась после подписания мирных соглашений, когда дела у палестинцев
были не так плохи.
- Вы пытались захватить наши святые места.
- Шарон только поднялся на Храмовую гору, разве у человека нет права посетить
святые места?
- Все знаю, кто такой Шарон. Это кровавый генерал. У него в Америке много
друзей, вроде Буша, которые его поддерживают. То, что он сделал, было
равнозначно заявлению: «Мы вас не уважаем».
- А ты что делать собираешься?
- Я учусь в политехническом колледже в Хевроне, на архитектора. Хотела стать
врачом, но добраться до университета в Иерусалиме нереально.
- Ты ненавидишь евреев?
- Я просто не понимаю, за что они ненавидят нас. К примеру, наша семья. Наш отец
умер несоколько лет назад от сердечного приступа. Мать одна растит нас – 6
братьев и сестер. Она болеет, и мы не можем купить ей лекарства – все закрыто…
После перестрелки здесь ночью к нам в дом вломились поселенцы, разбили окна,
кричали, что убьют нас. Мы все заперлись в одной комнате – на двери дыры от
того, как они к нам ломились. Кричали, что всех нас отсюда выкинут, и Хеврон
будет принадлежать евреям, и что наш пророк Мухаммад нам не поможет. У нас
практически ничего нет, а книги, какие были, мы перенесли в дедушкину квартиру.
Если они разрушили дом наших соседей, разрушат и наш. Мы все спим в одной
комнате, потому что в остальных окна выходят на улицу, и спать там просто
опасно. Когда я иду по улице с учебы, иногда взрослые поселенцы толкают меня,
чтобы я упала. Что я им сделала? Я их не ненавижу, но я их не уважаю, потому что
они не уважают нас. Хотя, если они разрушат наш дом, я их буду ненавидеть. Они
уже выкорчевали оливы, которые росли здесь 300 лет.
- Кстати, как зовут твоих братьев и сестер?
- Тахрир – Освобождение, Асефа – штурм, Асеф – то же самое. Правда, у младших –
другие имена. Хамуд и Уасим, красивый…
«Естественно, их дома надо разрушить, - говорит Ицхак, поселенец из Хеврона. –
Эти дома построены незаконно. И вообще, дома, которые используют для прикрытия
террористы, должны быть разрушены. Это самый логичный поступок. Здесь идет
война. Захватчики – не мы, а они (показывает на ряд палестинских домов).
Палестинцы знали заранее об этом теракте. Доказать я это не могу, но я это
чувствую. В пятницу они все плясали на крышах ДО теракта. Обычно они этого не
делают. И если начать их жалеть – скоро ты не сможешь пройти по улице
Тель-Авива, потому что яффские арабы скажут, что ты живешь в их доме».
Яаков, другой поселенец, прослуживший 26 лет в разведке: «Говорят, что 70%
израильтян готовы отдать поселения. Но я не верю в опросы. Факт – это то, что
несмотря на то, что жить здесь опасно, нас становится больше, уже домов не
хватает для новых поселенцев. Мы – это фронт. В любой другой стране таким
героическим людям уже выдали бы медаль. Хеврон – это сердце страны. И искупление
придет через страдания. То, что мы продолжаем здесь жить – наш ответ террору.
Этот конфликт – нерационален, и решение его тоже не будет рациональным. Он
придет от веры».
- Поселенцев здесь – около 600 человек. Палестинцев – около 120000.
- Мы их не трогаем. Если в нормальный день пройти по улицам, увидишь. Что никто
никого не трогает. У меня, как и у всех здесь, работали арабы. Тот, кто хочет
понять арабов, должен торговать с ними. Потому что арабы верят в собственную
ложь. Вспомнить только все их фантазии насчет Шестидневной войны…»
Мусульманский Хеврон заблокирован после теракта. Входы заперты, завалены камнями
или перекрыты колючей проволокой. Узкие мрачные улицы между каменными домами
пусты настолько, что становится жутко. Город вымер, как после эпидемии чумы. За
наглухо запертыми дверьми иногда слышится детский плач. На одной из стен –
мемориальная доска с именем ученика йешивы, убитого на этом месте. На других
стенах – надписи, сделанные солдатами («Отряд такой-то»), и поселенцами («Я
ненавижу вас, вонючки!», «Смерть арабам»)… Запах пряностей из закрытых лавчонок
рынка смешивается с запахом разлагающегося мусора на улицах. Над одной из улиц,
прилегающих к еврейскому кварталу Авраам Авину, между домами над головой
натянута железная сетка. Первая ассоциация – клетка для человека. Впрочем,
палестинцы утверждают, что сетку как раз натянули они, потому что поселенцы
«постоянно швыряются камнями».
Вместо детей подземелья палестинские дети Хеврона стали детьми крыш. Между
плоскими крышами арабских домов, на многих из которых семьи устроили вполне
полноценный огород, перекинуты узкие мостики из досок, по которым дети носятся с
головокружительной скоростью. Входы перекрыты – но на такие случаи и заготовлены
съестные припасы. У дверей домов изнутри - те же доски, тяжелые камни – чтобы
заблокировать дверь, на случай прихода нежданных гостей.
И вплотную – еврейский район Авраам Авину. Для палестинцев – это дом 54 по улице
Шахада, занятые евреями их магазины, из которых поселенцы устроили жилой
комплекс. Для евреев – отвоеванные места, где до погрома 1929-го жили евреи.
На одной из этих улочек появляется еще одна группа типичных обитателей города.
Их легко узнать по красным кепкам, и по тому, как их привечают встречные
поселенцы. «А, собаки! Пришли поддерживать арабов?» Периодически это
сопровождается плевками, тычками и криками: «Убирайтесь отсюда! Вы нам здесь не
нужны!», «Фу, фу!». «Писмейкеры», как им положено, на все отвечают «Спасибо» с
истинно христианским смирением. Поселенцы не любят их за то, что они,
провозглашая своей целью примирение обеих сторон, твердо стоят на стороне
палестинцев – то «живой стенкой» между палестинцами и израильскими солдатами, то
своими регулярными отчетами о нарушении прав человека в Хевроне. В их штабе
висят карты Израиля с обозначением «оккупированых» палестинских городов,
портреты Мартина Лютера Кинга, Нельсона Манделы, Ганди и Далай Ламы.
В Хевроне отряд «Си.Пи.Ти» - христианских примирителей из Америки, которые
обосновались в мусульманской части города, – насчитывает всего пять человек.
Причем двое из них - этнические евреи, принявшие христианство. Джерри Левин в
начале 90-х был главой «Си.Эн.Эн» в Ливане, освещал войну в Ливане. Был похищен
боевиками Хизбаллы, провел 293 дня в плену. После освобождения вернулся на
Ближний Восток.
- Джерри, если уж ты решил махнуть рукой на объективность и вмешаться в
палестино-израильский конфликт на стороне одного из противников, с твоим
традиционным еврейским воспитанием и после знакомства с «Хизбаллой» не логичнее
было бы встать на сторону израильтян?
- Евреи называют меня антисемитом. Мол, моя ненависть к себе зашкаливает
настолько, что я начал ненавидеть свой народ. Но даже если бы я был буддистом,
меня здесь все равно называли бы антисемитом. Я не отрекаюсь от своей этнической
принадлежности. Просто я вижу историю и мораль моего народа немного в ином
свете, и для меня цель не является оправданием насилия.
- И все-таки – не связано ли твое вмешательство в это каким-то образом с тем,
что Си-Эн-Эн постоянно обвиняют в пропалестинской позиции?
- Это израильтяне так говорят. А все остальные обвиняют Си-Эн-Эн в том, что их
репортажи - произраильские. Я в общей сложности 18 лет провел на Ближнем
Востоке. И из журналистики я решил уйти как раз потому, что почувствовал, что
объективность СМИ таковой не является.
- Почему именно здесь? Как насчет Афганистана, который бомбили американцы?
- наша организация работает везде, где есть насилие. И все-таки американцы не
селились в брошенных жителями Афганистана домах.
- Естественно, зачем они им нужны. А чего вы добиваетесь?
- Пытаемся помешать солдатам и поселенцам применять насилие. Как правило, мы
защищаем палестинцев, потому что они беспомощны. Мы приносим им еду, потому что
они вообще не выходят из домов. Поселенцы – даже их дети – атакуют нас, пытаются
сломать фотоаппараты…
- Ты знаешь не хуже других, что в 1929 арабы устроили здесь еврейский погром –
после долгих лет мирного сосуществования.
- Неважно, кто начал. Неважно, что происходило раньше. Для меня, поскольку я
живу сейчас, важно то, что происходит сейчас. Для меня убийство еврейской
девочки Шальхевет Пас – это такая же жуткая трагедия, как и убийство
палестинской девочки, которая жила вот в этом доме, рядом с нашим штабом.
Единственное, что приходит в голову после убийства детей – это месть. Но месть –
это как собака, которая кусает себя за хвост. Месть не может быть решением
проблемы. У нас есть две девушки, всем тяжело видеть ненависть и презрение
поселенцев. И пуля не отличит цвета кепки. Это тяжелая работа, но кто-то должен
ее делать. Здесь родилась первая человеческая община, здесь родилось и насилие.
И я верю, что пока насилие не прекратится здесь, оно не прекратится нигде в
мире.
