![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mozgovayaДомой нам захотелось сразу. Ровно в тот момент, когда мы с фотографом поняли, что на военном катере в шезлонге на палубе не поваляешься, и даже свежий морской ветер там почему-то пахнет оружейной смазкой. С одной стороны - прохладная поверхность моря, лениво перекатывающая отражение солнца, и чайки, нарезающие медленные круги над лодками палестинских рыбаков. С другой – направленные на эту идиллию дула пулеметов, укрепленных на стойках по обоим бортам, и длинные стволы пушек – 20-миллиметровок на носу и корме нашего катера. К лодкам, кстати сказать, подплываем в полной боевой готовности – солдаты в касках и бронежилетах, автоматы и пушки на взводе, и вся эта военная радость направлена в сторону ма-аленькой рыбацкой лодки. А что делать: согласно инструкциям военного времени, в каждом суденышке положено видеть гнездо террористов.
Легкий морской сторожевой катер «Дабур» («Шмель») – одно из самых неблагодарных мест службы для солдат израильской армии. Хронический недосып, сопряженный с перманентной тошнотой, теснотой и – неблагодарностью сограждан. Пехота – та еженощно ловит террористов, периодически захватывает резиденцию Арафата и проводит опасные зачистки в лагерях беженцев. А экипажу «Дабура», ввиду неоспоримого преимущества ЦАХАЛа на море, остается только аргументация на уровне: «Если бы не мы, вся контрабанда оружия и вылазки террористов из Газы осуществлялись бы по морю».
Из Газы есть только один выход, не перекрытый забором и блокпостами – море. На протяжении береговой линии около тысячи судов и суденышек отплывают еженощно в море с пристаней Газы, Дир эль-Балаха, Хан-Юнеса и Рафиаха. Впрочем, невидимые границы врезаются и в море – с момента отплытия каждая лодка превращается в объект наблюдения, в армейском лексиконе – «цель». В принципе, палестинские рыбаки имеют право выходить в море на 12 миль от берега. Но площадь, отпущенная им для рыбной ловли, обычно сокращается пропорционально количеству донесений разведки о предстоящих терактах. А число предупреждений о готовящейся вылазке террористов через море приблизительно равняется их количеству на суше. На воде забор не очень построишь, поэтому у морского пространства Газы практически нет шансов попасть в парламентские дебаты по решению проблемы инфильтрантов.
Береговой пост «Эрез» - последняя точка контроля израильских сил на берегу с севера. Зато с «Дабура» просматривается все побережье. Так что, если не боишься схлопотать на палубу мину, можно подойти к Газе практически вплотную. Маленький «Дабур» контролирует ситуацию на море в радиусе 20 километров, координируя действия с сухопутными войсками. С поста на краю Газы беспрерывной лентой текут сведения о местоположении палестинских лодок и разведданные о запланированных терактах. И мирно дрейфующий катер, как соседка-истеричка, по три раза в час срывается с места и несется куда-то на скорости 30 узлов. И так – до одурения, десятки и сотни раз на протяжении 72 часов стандартного рейда. 4-5 из 12 солдат несут вахту, прочие пытаются выспаться. Хотя поспишь там, пожалуй, в полном обмундировании, включая высокие ботинки на шнуровке, когда сигнал тревоги выбрасывает тебя на палубу каждые надцать минут.
...Из тумана проступают очертания Газы. Аккуратно обходим буйки. Те, что ближе к берегу – наши, с датчиками, способными обнаружить водолазов. Те, что подальше, ставили палестинцы – привязывать лодки.
- А что теперь? – недоуменно спрашиваю командира, когда катер, покачиваясь на волнах, замирает носом к берегу.
- А теперь – набраться терпения, и ждать. Мы даем этим ребятам заработать на хлеб, поэтому дергать нужно только тех, кто пытается пересечь границу.
- А если они случайно заплыли?
- У большинства есть спутниковые механизмы навигации, и они хорошо знают, где находятся. Просто большинству из них кажется, что за пределами Газы, где никто рыбу не ловит, ее больше. Наблюдая за ними, легко расслабиться. Задача тут - оставаться сконцентрированным настолько, чтобы за секунду сорваться с места, погнаться за лодкой с террористами, и покончить с ними одним-единственным выстрелом, потому что другого шанса может не представиться.
...В начале интифады в районе Рафиаха рыбацкая лодка, начиненная взрывчаткой, заплыла в израильские воды и взорвалась на расстоянии пары сотен метров от подоспевшего сторожевого катера. Но это – из ряда нестандартных происшествий. Текущие предупреждения состоят, как правило, из возможного обстрела катера с берега или с лодок, попыток террористов-самоубийц пересечь границу...
Вот, например, сейчас. Сначала нас пугают водолазами - и мы на всякий случай сбрасываем на границе поближе к берегу глубинную бомбу. Не знаю, что происходит там с рыбами, но предполагаемым водолазам явно пришлось склеить ласты. Следующее предупреждение – обстрел из миномета. Вместо того, чтобы благоразумно удалиться, «Дабур» несется в аккурат в точку, откуда его готовятся обстрелять. Единственное утешение – в противоположность пехоте, экипаж катера имеет возможность засечь врагов на приличном расстоянии.
- Как вы узнаете, что на лодке террорист?
- По нестандатному поведению рыбаков. Или по сведениям разведки. Здесь почти нет рыбаков-одиночек – это все большие семьи, хамулы. В принципе, нам известно, кто из них является родственниками террористов.
- Не проще ли вызвать на место предполагаемой атаки вертолет?
- 72 часа держать в воздухе вертолет – многовато будет. Кроме того, мы можем подойти к палестинцам совсем близко, посмотреть на людей. Если бы мы здесь были не нужны, нас бы давно упразднили.
- Несмотря на то, что боеприпасов вы тратите за месяц больше, чем сухопутные войска – за год, о вас практически никто не слышит. Не обидно?
Рои, главный механик катера: «Мы все – солдаты, и выполняем свою работу. Понятно, что бывает обидно, когда какой-нибудь пехотинец сидит в окопе, и думает, что мы здесь на палубе загораем. Но как-то к нам приехали десантники, и, сходя через три дня с трапа, они сказали, что никогда бы не выдержали такой службы».
Длина катера – менее 20 метров. На эти несчастные, забитые боеприпасами, оружием, резиновой лодкой, бронежилетами и прочей амуницией метры – 12 солдат, и еще мы с фотографом. Теснота такая, что даже я при моих весьма скромных габаритах умудрилась треснуться несколько раз макушкой и почувствовала, что пролезание в двери дается мне с некоторым трудом. Всей толпе приходится существовать на расстоянии считанных сантиметров друг от друга, поэтому задушевный разговор не клеится. В недрах катера – две крошечные каюты, по четыре кровати, маленький кубрик, крошечный гольюн.
Командир Ади: У нас всего два отсека, я сплю вместе с солдатами, с ними чищу зубы, ем и прочее. Вчера, когда у нас пробило бак с горючим и разлилась солярка, я в одних трусах убирал все это вместе с ними. 72 часа вместе, едим вместе, вместе блюем. Мы выходим в море практически в любую погоду - наш катер должен быть последним судном, которое покинет море в шторм. На таком катере ты не просто командуешь – ты учишь этих ребят, помогаешь им, поддерживаешоь в трудную минуту. Чтобы в конце концов в момент испытания они не подвели. А простоять семь часов в шторм со взведенным автоматом - это испытание».
Каждый из членов экипажа, помимо основной профессии, вроде механика, должен уметь занять любую боевую позицию. Катеров – около 20 на все побережье, оставлять границу без присмотра нельзя ни на минуту, поэтому в этот раз ребята опять вышли в море после 36 часов без сна. За день до выхода в море на катере прорвало бак с горючим. Пока откачали солярку, устранили неисправность – время отпуска прошло, пришлось снова отчаливать, так и не выспавшись.
- Что, некому вас было сменить?
- На причале стоит катер в полной боевой готовности, но если нет крайней необходимости – не стоит просить тебя сменить. Здесь любое одолжение – за счет твоих товарищей. То, чего не сделаешь ты, придется делать им. Из-за осознания этой ответственности у нас практически нет солдат, которые пытаются «откосить» на больничный. Потому что если в пехоте ты «трахаешь» армию, тут ты подставляешь своих друзей. Недавно Ури упал на ногу магазин. Одед повредил плечо - теперь он готовит на кухне, кто-то сменил его у пушки, но домой на берег его никто не повезет. Здесь напрочь теряется ощущение времени. 15-16 часов – смена, только ты заснул – снова на мостик, по тревоге... Здесь все братья. Людям просто некуда бежать. У каждого свои заскоки, и всем приходится с ними мириться.
Иммануэль Нафтали (19): «Тяжело оставлять дома подруг. Отсюда даже не позвонишь – запрещено. У всех дома какие-то проблемы. Мы здесь друг друга поддерживаем, как можем. В других войсках проще было бы наорать на того, кто сорвался, но здесь нет даже привилегии посидеть тихонько одному в уголке. Здесь ты один, только когда ты закрываешь глаза.»
Одед: «Через неделю после того, как я попал на катер, умер мой отец. Потом я расстался со своей подругой. Ребята из экипажа стали моей семьей, даже больше... Сегодня вахта еще ничего. А вот когда помимо твоих домашних проблем тебя здесь еще швыряет на двухметровых волнах, тебя тошнит, ты весь мокрый, замерзший – приходится блевануть, и снова хватать автомат...»
«Не-ет, - говорит 20-летний Уриэль Данот, который репатриировался в 6 лет из Аргентины. – Это еще не самая большая проблема. В первый мой рейд я лежал на палубе пластом, блевал беспрерывно, и матерился про себя: «На кой мне надо было идти во флот?» Потом привык. А вот хуже всего было во время Мондиаля. Для меня, как аргентинца, нет ничего важнее стейка и футбола. Пока я тут в море болтался, все матчи пропустил...»
.....В 6:15 в море уже 30 «целей». Один из солдат бережно сворачивает израильский флаг и закрепляет изолентой – для маскировки. Ночной рейд «Дабур» совершает в полной темноте. Куда уж тут книжку почитать, даже если бы не тошнило.
...Море заливают мягкие сумерки. И картина неуловимо меняется – еще недавно катер казался грозной ощетинившейся махиной против утлых рыбацких лодчонок. Огни множатся, нас окружают 30... 60... 90 «целей». И темный катер, со слабо светящимся зеленым экраном прибора ночного видения – один против этой стены огней. Поскольку на любой из лодок может оказаться снайпер, сигареты на палубе больше не прикуривают. Посерьезневшие ребята кажутся совсем юными, ровно на свои 18-20 лет. Некстати задумываюсь над тем, каково им мотаться сутками одним в море, на этом тесном катерке, по двадцать раз в сутки натягивая на промокшую форму тяжелый бронежилет, и, пытаясь удержаться на ногах на качающемся пятачке палубы с автоматом в руках, до рези в глазах вглядываться в очередную лодку – рыбак? Враг???
Как будто угадав мои мысли, Давид, полковник, командующий отрядом катеров (с тех пор, как международный суд вознамерился судить израильских офицеров за военные преступления, фамилии их запрещены к публикации) говорит: «Сойти здесь с ума – раз плюнуть. После школьной скамьи – болтаться целыми днями в море, практически без сна, в постоянном напряжении, когда некому тебя заменить – не самое приятное испытание. Здесь, в общем, все измеряется способностью экипажа оставаться на ногах, несмотря на тяжелые условия».
Катер с ревом сирены срывается с места, пускает сигнальную ракету, и луч нашего прожектора выхватывает из темноты большую лодку – «ланч», которая тянет за собой целый выводок «самбугов» - маленьких лодчонок, которые она оставляет в море, и к утру за ними возвращается. На зеленом экране видны опешившие рыбаки на «ланче». Мы перерезаем судну дорогу. За секунды солдаты врастают в бронежилеты. Успеваю только удивиться, как чернокожий Иммануэль умудряется так резво бегать с автоматом в руках по узкому борту, который отделяет от моря тонкая сетка – и катер опять кренится на вираже. Командир Ади, легко поворачивая одной рукой штурвал, кричит в громкоговоритель что-то маловразумительное по-арабски. «Ланч» все еще не сворачивает с курса. Едва успеваем вставить в уши затычки, как раздается предупреждающая автоматная очередь в воздух. «Ланч» поспешно разворачивается. Кучка людей на палубе молча смотрит в нашу сторону. «Он чуть не пересек границу», - невозмутимо поясняет командир.
- А если представить себя на месте этих рыбаков? – провоцирую я. – Сидишь ты мирно в своей лодке, примус починяешь. И вдруг на тебя направляют такой прожектор, и орут какие-то угрозы, да еще пушками грозят.
- Мы же им помогаем выстроиться так, чтобы они друг у друга не пытались территорию отнять, - заявляет полковник Давид. - Мы агрессивны, но агрессия эта под контролем – мы все делаем с дистанции.
Ади, 21-летний капитан судна, задумывается: «Мне это как раз сильно мешает. Я часто думаю о том, что на одной из этих палестинских лодок мог бы быть я, если бы я там родился. Если бы мы могли сидеть где-то на КПП и просто их не пускать – думаю, нам было бы проще. Но мы не можем позволить им ввозить в Газу контрабандное оружие из Египта. Мы стараемся все время помнить о том, что в основном нам приходится иметь дело с мирными гражданами, хотя потенциально, конечно, каждый из них может выстрелить.»
Юваль Шавив (26), единственный милуимник на катере, тихо добавляет в стороне: «Я проходил службу во времена Осло. Тогда все было иначе. Мы работали с их полицией, они выполняли всю «черную» работу – выстраивали лодки, следили за порядком... Мы следили только за тем, чтобы они не пересекали границу, хотя и к лодкам мы тогда подходили вплотную, разговаривали с палестинцами. Тогда было полное ощущение, что мы занимаемся чем-то конструктивным, что мир строится в том числе и нашими руками, когда мы с ними работаем бок о бок. У палестинской полиции было здесь два быстрых катера, которые подарил им Израиль. Эти катера мы взорвали после линчевания двух резервистов в Рамалле. Теперь у них остались только резиновые моторные лодки. Я не был здесь 4 года. Теперь все очень жестко, все по-другому. Ребята, которые служат со мной сейчас, не помнят другой действительности – их призвали уже после начала интифады».
...Ночь. Катер зажат между двумя линиями огней – выстроившимися в ряд палестинскими лодками («Ну где ты такое увидишь? Настоящий Париж, город огней!» - хвастаются солдаты) и огнями Газы. За полночь Газа выглядит не хуже Эйлата – высотные дома, ступенчатая гостиница, яркий прожектор над тамошней резиденцией Арафата... Впрочем, огней так много в основном из-за плотности домов в Газе, а вовсе не для того, чтобы подсобить освещением пускаемой пехотой с берега сигнальной ракете.
А мы сидим в полной темноте. Из-за затычек в ушах не слышно свиста ветра. Звезды над головой, рукава белой пены за бортом, со стороны Израиля – ни одной лодки.Днем ребята тренируются управляться с оружием с завязанными глазами, - темнота – хоть глаз выколи.
...Опять срываемся с места. Радар поймал неопознанный объект, который движется со скоростью 30 узлов вдоль берега, со стороны Израиля в направлении Газы. У палестинцев таких быстрых лодок нет. А какой израильтянин будет туп настолько, чтоб в такие дни на всех парусах нестись в Газу?...
Пока мы доплываем до берега, радар теряет цель. По берегу уже несется к точке последней дислокации объекта БТР. Катер с моря ощупывает берег прожектором и прибором ночного видения. «Видимо, это была стая птиц», - роняет командир.
- А кто в это время следит за палестинскими лодками?
- Там уже давно другой «Дабур». Не волнуйся, одиноко им ночью не будет.
...Промозглое утро. Волосы – как мокрая свалявшаяся пакля. По узкой палубе перекатываются в такт волнам стреляные гильзы. Один из солдат молча расправляет пропитавшийся росой флаг. Хмурый экипаж собирается на мостике. Через полчаса они высаживают нас, мокрых, невыспавшихся, испачканных с ног до головы в оружейном масле, на берег. И уходят в море.
Легкий морской сторожевой катер «Дабур» («Шмель») – одно из самых неблагодарных мест службы для солдат израильской армии. Хронический недосып, сопряженный с перманентной тошнотой, теснотой и – неблагодарностью сограждан. Пехота – та еженощно ловит террористов, периодически захватывает резиденцию Арафата и проводит опасные зачистки в лагерях беженцев. А экипажу «Дабура», ввиду неоспоримого преимущества ЦАХАЛа на море, остается только аргументация на уровне: «Если бы не мы, вся контрабанда оружия и вылазки террористов из Газы осуществлялись бы по морю».
Из Газы есть только один выход, не перекрытый забором и блокпостами – море. На протяжении береговой линии около тысячи судов и суденышек отплывают еженощно в море с пристаней Газы, Дир эль-Балаха, Хан-Юнеса и Рафиаха. Впрочем, невидимые границы врезаются и в море – с момента отплытия каждая лодка превращается в объект наблюдения, в армейском лексиконе – «цель». В принципе, палестинские рыбаки имеют право выходить в море на 12 миль от берега. Но площадь, отпущенная им для рыбной ловли, обычно сокращается пропорционально количеству донесений разведки о предстоящих терактах. А число предупреждений о готовящейся вылазке террористов через море приблизительно равняется их количеству на суше. На воде забор не очень построишь, поэтому у морского пространства Газы практически нет шансов попасть в парламентские дебаты по решению проблемы инфильтрантов.
Береговой пост «Эрез» - последняя точка контроля израильских сил на берегу с севера. Зато с «Дабура» просматривается все побережье. Так что, если не боишься схлопотать на палубу мину, можно подойти к Газе практически вплотную. Маленький «Дабур» контролирует ситуацию на море в радиусе 20 километров, координируя действия с сухопутными войсками. С поста на краю Газы беспрерывной лентой текут сведения о местоположении палестинских лодок и разведданные о запланированных терактах. И мирно дрейфующий катер, как соседка-истеричка, по три раза в час срывается с места и несется куда-то на скорости 30 узлов. И так – до одурения, десятки и сотни раз на протяжении 72 часов стандартного рейда. 4-5 из 12 солдат несут вахту, прочие пытаются выспаться. Хотя поспишь там, пожалуй, в полном обмундировании, включая высокие ботинки на шнуровке, когда сигнал тревоги выбрасывает тебя на палубу каждые надцать минут.
...Из тумана проступают очертания Газы. Аккуратно обходим буйки. Те, что ближе к берегу – наши, с датчиками, способными обнаружить водолазов. Те, что подальше, ставили палестинцы – привязывать лодки.
- А что теперь? – недоуменно спрашиваю командира, когда катер, покачиваясь на волнах, замирает носом к берегу.
- А теперь – набраться терпения, и ждать. Мы даем этим ребятам заработать на хлеб, поэтому дергать нужно только тех, кто пытается пересечь границу.
- А если они случайно заплыли?
- У большинства есть спутниковые механизмы навигации, и они хорошо знают, где находятся. Просто большинству из них кажется, что за пределами Газы, где никто рыбу не ловит, ее больше. Наблюдая за ними, легко расслабиться. Задача тут - оставаться сконцентрированным настолько, чтобы за секунду сорваться с места, погнаться за лодкой с террористами, и покончить с ними одним-единственным выстрелом, потому что другого шанса может не представиться.
...В начале интифады в районе Рафиаха рыбацкая лодка, начиненная взрывчаткой, заплыла в израильские воды и взорвалась на расстоянии пары сотен метров от подоспевшего сторожевого катера. Но это – из ряда нестандартных происшествий. Текущие предупреждения состоят, как правило, из возможного обстрела катера с берега или с лодок, попыток террористов-самоубийц пересечь границу...
Вот, например, сейчас. Сначала нас пугают водолазами - и мы на всякий случай сбрасываем на границе поближе к берегу глубинную бомбу. Не знаю, что происходит там с рыбами, но предполагаемым водолазам явно пришлось склеить ласты. Следующее предупреждение – обстрел из миномета. Вместо того, чтобы благоразумно удалиться, «Дабур» несется в аккурат в точку, откуда его готовятся обстрелять. Единственное утешение – в противоположность пехоте, экипаж катера имеет возможность засечь врагов на приличном расстоянии.
- Как вы узнаете, что на лодке террорист?
- По нестандатному поведению рыбаков. Или по сведениям разведки. Здесь почти нет рыбаков-одиночек – это все большие семьи, хамулы. В принципе, нам известно, кто из них является родственниками террористов.
- Не проще ли вызвать на место предполагаемой атаки вертолет?
- 72 часа держать в воздухе вертолет – многовато будет. Кроме того, мы можем подойти к палестинцам совсем близко, посмотреть на людей. Если бы мы здесь были не нужны, нас бы давно упразднили.
- Несмотря на то, что боеприпасов вы тратите за месяц больше, чем сухопутные войска – за год, о вас практически никто не слышит. Не обидно?
Рои, главный механик катера: «Мы все – солдаты, и выполняем свою работу. Понятно, что бывает обидно, когда какой-нибудь пехотинец сидит в окопе, и думает, что мы здесь на палубе загораем. Но как-то к нам приехали десантники, и, сходя через три дня с трапа, они сказали, что никогда бы не выдержали такой службы».
Длина катера – менее 20 метров. На эти несчастные, забитые боеприпасами, оружием, резиновой лодкой, бронежилетами и прочей амуницией метры – 12 солдат, и еще мы с фотографом. Теснота такая, что даже я при моих весьма скромных габаритах умудрилась треснуться несколько раз макушкой и почувствовала, что пролезание в двери дается мне с некоторым трудом. Всей толпе приходится существовать на расстоянии считанных сантиметров друг от друга, поэтому задушевный разговор не клеится. В недрах катера – две крошечные каюты, по четыре кровати, маленький кубрик, крошечный гольюн.
Командир Ади: У нас всего два отсека, я сплю вместе с солдатами, с ними чищу зубы, ем и прочее. Вчера, когда у нас пробило бак с горючим и разлилась солярка, я в одних трусах убирал все это вместе с ними. 72 часа вместе, едим вместе, вместе блюем. Мы выходим в море практически в любую погоду - наш катер должен быть последним судном, которое покинет море в шторм. На таком катере ты не просто командуешь – ты учишь этих ребят, помогаешь им, поддерживаешоь в трудную минуту. Чтобы в конце концов в момент испытания они не подвели. А простоять семь часов в шторм со взведенным автоматом - это испытание».
Каждый из членов экипажа, помимо основной профессии, вроде механика, должен уметь занять любую боевую позицию. Катеров – около 20 на все побережье, оставлять границу без присмотра нельзя ни на минуту, поэтому в этот раз ребята опять вышли в море после 36 часов без сна. За день до выхода в море на катере прорвало бак с горючим. Пока откачали солярку, устранили неисправность – время отпуска прошло, пришлось снова отчаливать, так и не выспавшись.
- Что, некому вас было сменить?
- На причале стоит катер в полной боевой готовности, но если нет крайней необходимости – не стоит просить тебя сменить. Здесь любое одолжение – за счет твоих товарищей. То, чего не сделаешь ты, придется делать им. Из-за осознания этой ответственности у нас практически нет солдат, которые пытаются «откосить» на больничный. Потому что если в пехоте ты «трахаешь» армию, тут ты подставляешь своих друзей. Недавно Ури упал на ногу магазин. Одед повредил плечо - теперь он готовит на кухне, кто-то сменил его у пушки, но домой на берег его никто не повезет. Здесь напрочь теряется ощущение времени. 15-16 часов – смена, только ты заснул – снова на мостик, по тревоге... Здесь все братья. Людям просто некуда бежать. У каждого свои заскоки, и всем приходится с ними мириться.
Иммануэль Нафтали (19): «Тяжело оставлять дома подруг. Отсюда даже не позвонишь – запрещено. У всех дома какие-то проблемы. Мы здесь друг друга поддерживаем, как можем. В других войсках проще было бы наорать на того, кто сорвался, но здесь нет даже привилегии посидеть тихонько одному в уголке. Здесь ты один, только когда ты закрываешь глаза.»
Одед: «Через неделю после того, как я попал на катер, умер мой отец. Потом я расстался со своей подругой. Ребята из экипажа стали моей семьей, даже больше... Сегодня вахта еще ничего. А вот когда помимо твоих домашних проблем тебя здесь еще швыряет на двухметровых волнах, тебя тошнит, ты весь мокрый, замерзший – приходится блевануть, и снова хватать автомат...»
«Не-ет, - говорит 20-летний Уриэль Данот, который репатриировался в 6 лет из Аргентины. – Это еще не самая большая проблема. В первый мой рейд я лежал на палубе пластом, блевал беспрерывно, и матерился про себя: «На кой мне надо было идти во флот?» Потом привык. А вот хуже всего было во время Мондиаля. Для меня, как аргентинца, нет ничего важнее стейка и футбола. Пока я тут в море болтался, все матчи пропустил...»
.....В 6:15 в море уже 30 «целей». Один из солдат бережно сворачивает израильский флаг и закрепляет изолентой – для маскировки. Ночной рейд «Дабур» совершает в полной темноте. Куда уж тут книжку почитать, даже если бы не тошнило.
...Море заливают мягкие сумерки. И картина неуловимо меняется – еще недавно катер казался грозной ощетинившейся махиной против утлых рыбацких лодчонок. Огни множатся, нас окружают 30... 60... 90 «целей». И темный катер, со слабо светящимся зеленым экраном прибора ночного видения – один против этой стены огней. Поскольку на любой из лодок может оказаться снайпер, сигареты на палубе больше не прикуривают. Посерьезневшие ребята кажутся совсем юными, ровно на свои 18-20 лет. Некстати задумываюсь над тем, каково им мотаться сутками одним в море, на этом тесном катерке, по двадцать раз в сутки натягивая на промокшую форму тяжелый бронежилет, и, пытаясь удержаться на ногах на качающемся пятачке палубы с автоматом в руках, до рези в глазах вглядываться в очередную лодку – рыбак? Враг???
Как будто угадав мои мысли, Давид, полковник, командующий отрядом катеров (с тех пор, как международный суд вознамерился судить израильских офицеров за военные преступления, фамилии их запрещены к публикации) говорит: «Сойти здесь с ума – раз плюнуть. После школьной скамьи – болтаться целыми днями в море, практически без сна, в постоянном напряжении, когда некому тебя заменить – не самое приятное испытание. Здесь, в общем, все измеряется способностью экипажа оставаться на ногах, несмотря на тяжелые условия».
Катер с ревом сирены срывается с места, пускает сигнальную ракету, и луч нашего прожектора выхватывает из темноты большую лодку – «ланч», которая тянет за собой целый выводок «самбугов» - маленьких лодчонок, которые она оставляет в море, и к утру за ними возвращается. На зеленом экране видны опешившие рыбаки на «ланче». Мы перерезаем судну дорогу. За секунды солдаты врастают в бронежилеты. Успеваю только удивиться, как чернокожий Иммануэль умудряется так резво бегать с автоматом в руках по узкому борту, который отделяет от моря тонкая сетка – и катер опять кренится на вираже. Командир Ади, легко поворачивая одной рукой штурвал, кричит в громкоговоритель что-то маловразумительное по-арабски. «Ланч» все еще не сворачивает с курса. Едва успеваем вставить в уши затычки, как раздается предупреждающая автоматная очередь в воздух. «Ланч» поспешно разворачивается. Кучка людей на палубе молча смотрит в нашу сторону. «Он чуть не пересек границу», - невозмутимо поясняет командир.
- А если представить себя на месте этих рыбаков? – провоцирую я. – Сидишь ты мирно в своей лодке, примус починяешь. И вдруг на тебя направляют такой прожектор, и орут какие-то угрозы, да еще пушками грозят.
- Мы же им помогаем выстроиться так, чтобы они друг у друга не пытались территорию отнять, - заявляет полковник Давид. - Мы агрессивны, но агрессия эта под контролем – мы все делаем с дистанции.
Ади, 21-летний капитан судна, задумывается: «Мне это как раз сильно мешает. Я часто думаю о том, что на одной из этих палестинских лодок мог бы быть я, если бы я там родился. Если бы мы могли сидеть где-то на КПП и просто их не пускать – думаю, нам было бы проще. Но мы не можем позволить им ввозить в Газу контрабандное оружие из Египта. Мы стараемся все время помнить о том, что в основном нам приходится иметь дело с мирными гражданами, хотя потенциально, конечно, каждый из них может выстрелить.»
Юваль Шавив (26), единственный милуимник на катере, тихо добавляет в стороне: «Я проходил службу во времена Осло. Тогда все было иначе. Мы работали с их полицией, они выполняли всю «черную» работу – выстраивали лодки, следили за порядком... Мы следили только за тем, чтобы они не пересекали границу, хотя и к лодкам мы тогда подходили вплотную, разговаривали с палестинцами. Тогда было полное ощущение, что мы занимаемся чем-то конструктивным, что мир строится в том числе и нашими руками, когда мы с ними работаем бок о бок. У палестинской полиции было здесь два быстрых катера, которые подарил им Израиль. Эти катера мы взорвали после линчевания двух резервистов в Рамалле. Теперь у них остались только резиновые моторные лодки. Я не был здесь 4 года. Теперь все очень жестко, все по-другому. Ребята, которые служат со мной сейчас, не помнят другой действительности – их призвали уже после начала интифады».
...Ночь. Катер зажат между двумя линиями огней – выстроившимися в ряд палестинскими лодками («Ну где ты такое увидишь? Настоящий Париж, город огней!» - хвастаются солдаты) и огнями Газы. За полночь Газа выглядит не хуже Эйлата – высотные дома, ступенчатая гостиница, яркий прожектор над тамошней резиденцией Арафата... Впрочем, огней так много в основном из-за плотности домов в Газе, а вовсе не для того, чтобы подсобить освещением пускаемой пехотой с берега сигнальной ракете.
А мы сидим в полной темноте. Из-за затычек в ушах не слышно свиста ветра. Звезды над головой, рукава белой пены за бортом, со стороны Израиля – ни одной лодки.Днем ребята тренируются управляться с оружием с завязанными глазами, - темнота – хоть глаз выколи.
...Опять срываемся с места. Радар поймал неопознанный объект, который движется со скоростью 30 узлов вдоль берега, со стороны Израиля в направлении Газы. У палестинцев таких быстрых лодок нет. А какой израильтянин будет туп настолько, чтоб в такие дни на всех парусах нестись в Газу?...
Пока мы доплываем до берега, радар теряет цель. По берегу уже несется к точке последней дислокации объекта БТР. Катер с моря ощупывает берег прожектором и прибором ночного видения. «Видимо, это была стая птиц», - роняет командир.
- А кто в это время следит за палестинскими лодками?
- Там уже давно другой «Дабур». Не волнуйся, одиноко им ночью не будет.
...Промозглое утро. Волосы – как мокрая свалявшаяся пакля. По узкой палубе перекатываются в такт волнам стреляные гильзы. Один из солдат молча расправляет пропитавшийся росой флаг. Хмурый экипаж собирается на мостике. Через полчаса они высаживают нас, мокрых, невыспавшихся, испачканных с ног до головы в оружейном масле, на берег. И уходят в море.
