![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mozgovaya«Во время шестидневной войны у нас была идеальная возможность сделать то, что мы хотим. Редчайший исторический вакуум. Аннексировать территории, провести трансфер - что угодно, потому что у Израиля тогда была международная легитимация страны, на которую напали, и которая отбилась. Моше Даян, вместо того, чтобы принять решение, сказал: "Я жду звонка от глав арабских государств". То есть он уже тогда перебросил мяч на их поле, а сам стал ждать, представив им право инициативы и решения. Бен-Гурион, в отличие от него, сказал в свое время, что мы создадим еврейское госдуарство, и плевать, что скажут арабы. Если бы он сказал: подождем, пока арабские государства созреют для такого решения - Израиля бы никогда не было. Мы хотим быть таким Бен-Гурионом.»
Их называли шлюхами Арафата. Им плевали в лицо и обвиняли в предательстве. А они молча стояли на перекрестках с портретами погибших в Ливане и самодельными плакатами.
И в немалой степени именно им, "Четырем матерям", Израиль обязан выходом армии из Ливана. Многие считают это поражением, "Четыре матери" - несомненной победой. Своей, Израиля, демократии. Сегодня здесь идет новая война. И они снова готовы сделать все, чтобы ее прекратить.
Зохара Антеби (50), одна из основательниц «Четырех матерей»:
- «4 матери» появились спонтанно, из ощущения, что что-то в этой стране сломалось, что-то не так... Видно было, что действительность в Ливане резко отличается от того, о чем нам вещал единственный в то время голос – глас Армии. Переломным моментом стал февраль 1997-го, когда в районе израильско-ливанской границы столкнулись два наших вертолета с солдатами и боеприпасами, направлявшиеся в зону безопасности на оккупированной ливанской территории. Мы почувствовали, что больше так нельзя. Мы начали вникать в тему, и обнаружили фразу, которую армия повторяла, как заклинание: ЦАХАЛ остается в Ливане, чтобы защищать населенные пункты на севере". И мы потребовали от армии объяснений, каким это образом они нас защищают, сидя в Ливане, когда нам приходится все время торчать в бомбоубежищах?
- И как военный истеблишмент воспринял вашу критику?
- Естественно, нам попытались заткнуть рот, говорили: Вы - женщины, вы ничего не смыслите в безопасности". Но я-то выросла в киббуце, и меня там воспитывали на ощущении равноправия перед кем бы то ни было, на ответственности за свою жизнь и свои поступки.
- Почему в таком случае вы дали своей организации такое женское название?
- Мы искали слова, которые станут противоположностью догматике израильского милитаризма. По стенке глухого «рационализма» мы грохнули тараном эмоций. Непонятно, почему большинство людей в Израиле ведут себя как подчиненные, а не как полноправные граждане. Я думаю, что армия заглатывает нашу молодежь в таком юном возрасте, и таком важном для формирования мировоззрения, что они привыкают к иерархическому образу мышления - мол, кто-то там выше непременно знает ответ. Даже Нетаниягу, который был премьер-министром, так и остался подчиннным Амирама Левина. Поэтому базовым вопросом у нас остается - "Ты где в армии служил?"
- Считается, что мы проиграли войну в Ливане.
- А я убеждена в том, что мы ее выиграли. Потому что в Ливане гражданская мысль победила военщину. Там сейчас тихо не потому, что «Хизбалла» вдруг передумала стирать нас с лица земли, и даже не потому, что у них нет оружия, которое способно долететь до Хайфы. Но есть гражданские тормоза, которые не позволяют им этого сделать - международное давление, давление внутри самого Ливана. Это затишье сохраняется не нашей военной мощью, а гражданскими параметрами. Армия - часть гражданской мощи, но кулак не должен направлять голову.
- Как вы попали в эту организацию?
- У меня тогда служил в Ливане сын-офицер, но я не хочу говорить о нем, потому что мне был важен сам принцип. Были родители, которые хотели"отмазать" от армии своего сына, и уходили, когда он демобилизовывался. Но в тот момент, когда я поняла, что происходит в Ливане, было бы просто подло сказать: "Я борюсь только за своего сына". К нам присоединялись и бездетные.
- И мужчины.
- Ну, это были очень продвинутые мужчины, вроде моего мужа. Сын же, когда был
в армии, говорил мне: «Мама, ты ничего в этом не смыслишь. Ты просто не понимаешь, насколько опасно то, что ты делаешь», - он в то время смотрел на проблему Южного Ливана через амбразуру армейского мышления. После демобилизации, он вдруг решил к нам присоединиться.
- Были сыновья, которые стыдились своих матерей?
- Да. Некоторые семьи распадались из-за «Четырех матерей». Мой сын не мог запретить мне действовать, потому что он меня знает. Но я никогда не упоминала нигде его имени, он был сам по себе, я сама по себе. Я считала, что он выполняет свой долг в армии, а я - на гражданском фронте.
- Но были и родители, потерявшие в Ливане детей, которые выступали против вас.
- Их жуткая боль, что ребенок умер - им хотелось хотя бы верить, что его смерть не была напрасной. А мы все время говорили, что она таки да была напрасной. И сегодня, два года спустя, всем ясно, что это было зря... У некоторых наших активисток сыновья погибли, пока матери стояли на перекрестках с плакатами. Последний солдат, погибший в Ливане, тоже был сыном одной из наших активисток.
- Вы тоже выходили на перекрестки, или сидели в штабе?
- Естественно, мы стояли на перекрестках. Мы все простые женщины, не какие-то высоколобые интеллектуалы. Я по профессии – учительница биологии. Нас узнавали, били, плевали в лицо, называли "шлюхами Арафата". Мне пришлось купить новую машину из-за того, что раздолбали старую.
- Возвращаясь домой в оплеванном в буквальном смысле виде, вы никогда не задавались вопросом, на кой оно вам сдалось?
- Мы все люди, всякое бывало. Но я думаю, что женщины гораздо сильнее и терпеливее мужчин. Они не набрасываются на цель, чтоб покончить с этим одним махом, но готовы продвигаться мелкими шажками, будучи уверенными, что в итоге они своего добьются. Даже когда нам кричали в лицо: «шлюхи Арафата» - мы старались видеть в этом маленькую победу, потому что было ясно, что сказать им больше нечего.
По-настоящему мне мешало только то, когда начали угрожать моим дочерям. Я как раз выступала по телевидению, когда первый раз позвонили моей тринадцатилетней дочке и сказали: "Мы сожжем твой дом". Такие звонки меня пугали, это было просто нечестно. Каждый раз, когда в Ливане погибал солдат - мы выходили на перекрестки, и нам кричали: «Вы танцуете на крови!», «Сейчас не время говорить об этом!» – но ведь в Израиле никогда не настанет время "поговорить". Поэтому мы шли за своей правдой, и мало помалу идея начала раскручиваться. Вначале нас приглашали на телевидение как курьез, но потом мы заметили, что люди начали прислушиваться к нашему мнению, задавать серьезные вопросы.
- Вначале вас поддерживали всего 17 человек. Впоследствии – тысячи. Как работала ваша организация?
- У нас была только одна девушка, которая работала на зарплату - Ширли Кантор (26), наш тогдашний координатор. Я не получала за это денег, но для того, чтобы заниматься этой деятельностью, я уволилась с работы и положила на это три года своей жизни.
- На каком этапе вы поняли, что победили?
- На встрече с Нетаниягу, тогдашним премьер-министром. Он не сказал это прямым текстом, но было ясно, что процесс пошел. А потом об этом открыто заявил Барак. И, тем не менее, мы не прекращали своей деятельности. Потому что было ясно, что нужно его к этому подталкивать, а потом, когда его все заплюют за это решение, - поддержать. Хотя до самого конца нас обвиняли в пособничестве врагу, в убийстве боевого духа, разложении армии.
- И что, это неправда?
- Я считаю, что настоящая сила демократии в том, что армия может существовать и под перекрестным огнем критики. Солдаты должны продолжать воевать даже тогда, когда война подвергается критике общества. Солдатам трудно игнорировать настроения тыла, но мы же не можем затыкать себе рот, чтобы не причинить им дискомфорт.
- Через две недели после вывода войск из Ливана «Четыре матери» прекратили свое существование. Несколько месяцев назад вы объявили о возрождении организации, на сей раз – под названием «Седьмой день». По экшену соскучились?
- Когда наши войска вышли из Ливана, мы радовались, как дети. Тогда мы еще не задумывались о следующей задаче. За пару месяцев до начала «интифады Аль-Акса» мы почувствовали растущее напряжение, и, попытавшись понять, что происходит между нами и палестинцами, пришли к выводу, что и в истории с Иерусалимом существует некая официальная версия властей, и другая правда, которая состоит в том, что нынешняя ситуация сложилась так не из-за каких-то принципов, а - по исторической инерции. И мы начали снова спрашивать, где можно пробить этот замкнутый круг. И решили, что разговаривать нужно с поселенцами.
- В еврейских поселениях выражение «Четыре матери» было сродни ругательству, вроде «предательниц».
- В чем только они нас не обвиняли... Но мы поехали к ним, и предложили обсудить вместе будущее нашего общего государства, потому что нам жить дальше с ними, а не с Арафатом, поэтому и договариваться прежде всего надо с ними. Мы говорили им: если мы хотим видеть Израиль демократическим еврейским государством, в нем должно быть еврейское большинство. Значит, нам не нужны территории.
Заговорив об еврейском характере государства, мы несколько сгладили углы в общении с ними. И увидели, что они хотят быть частью этого народа. А радикалы, которые якобы озвучивают их позицию, просто-напросто их используют. Как человек, у которого есть свой дом, я знаю, каково для них будет оставить свои дома, где каждое дерево посажено их руками. Кроме того, им придется расстаться не только с домом, но и с мечтой.
- То есть вы, в общем, ни до чего не договорились, а потом началась Интифада.
- И мы поняли, что разговаривать надо не только с поселенцами, но со всеми израильтянами. Потому что до интифады многие были уверены, что вот-вот наступит мир - и получили кровавую кашу. А все потому, что мы постоянно гадали, что думают палестинцы, ставили себя в зависимость от их желаний и готовности договариваться. Пришло время решить, чего хотим мы. Это мы и хотели объяснить израильтянам.
- Откуда пришло название «Седьмой день»?
- Мы сидели с подругами со времен «Четырех матерей», и пытались понять, когда Израиль допустил самую серьезную ошибку. И пришли к выводу, что произошло это во время самой нашей прославленной и победоносной войны. Шестидневной войне не хватило того самого завершающего седьмого дня, чтобы решить, что делать с плодами этой победы. Вместо того, чтобы определить свою цель, мы на протяжении десятилетий реагируем: «Они нам так сделали, а мы им эдак вмажем, потому что мы круче». Нас приучили полагаться только на армию. И армия, вместо того, чтобы быть средством претворения политики в жизнь, сама превратилась в политику. Какое государство, черт возьми, может существовать без границы? Мы же не импрессионистская картинка. Они смешиваются с нами, мы - с ними. Граница нужна не столько для безопасности, сколько для того, чтобы определить наконец, кто мы такие и в каком государстве живем.
- Каковы были реакции до сих пор?
- Один депутат кнессета сказал нам, что палестинцы видят в «Четырех матерях» ИХ стратегическое оружие. То есть активисты интифады спят и видят, чтобы "Четыре матери" начали наконец протест против ситуации на территориях. Мы это восприняли очень болезненно. Ведь мы-то считаем, как считали и в случае с Ливаном, что мы действовали исключительно в интересах Израиля. Ситуация в Ливане действительно была аморальной, потому что нельзя в чужой стране наводить свои порядки, но мы никогда не говорили о моральной стороне вопроса, а об израильском интересе.
- Допустим, Израиль отступает с территорий. Как вы видите решение проблемы израильских арабов?
- Чем больше мы дадим им демократии, тем больше будет их желание быть лояльными.
- Но они же хотят чувствовать себя частью палестинского НАРОДА, а не просто получить гражданские права в еврейском государстве.
- Я надеюсь, что если у палестинцев будет свое государство, израильский араб, который чувствует себя солидарным с палестинцами – сможет эмигрировать туда. А если он решит, что ему важнее жить в демократическом государстве - пусть живет здесь. Жителей Умм Эль-Фахма спросили, хотят ли они, чтобы граница отделила их от Изриля, и они оказались на территории ПА – большинство отказались от такой перспективы.
- Что вы собираетесь делать?
- Нам очень важно достучаться до всех израильтян, в том числе до «русских». Потому что этот сектор имеет большое влияние, у вас очень сильная интеллигенция. Мы хотим, чтобы люди на периферии начали задавать вопрос, почему такое количество денег уходит впустую на крошечные поселения. Почему два каравана охраняются отрядом солдат, и к ним прокладывают широкую дорогу. Мы хотим, чтобы жители периферии поняли, что их благосостояние зависит напрямую от таких решений правительства. Левые пытались к нам примазаться, но мы быстро скинули их, потому что мы не левые. У кажого свои политические взгляды, но это движение создано ради цели, отражающей общеизраильский интерес. Мне абсолютно плевать, каким будет следующее правительство. Главное - чтобы это было решением народа, а не кучки политиков. Чтобы народ понял, чего он хочет.
- Какой срок вы даете Израилю на решение проблемы территорий?
- Я уже знаю, сколько времени занимает довести до ума рядовых граждан новую идею. Убедить народ в необходимости вывести ЦАХАЛ из Ливана у нас заняло три с половиной года. Выход с территорий займет от трех до шести лет. Хотя, если учитывать то, что к нам присоединяются многе другие движения, это может произойти быстрее. Не на следующих выборах, но, может, через одни. Не знаю, при каком премьер-министре это произойдет, но надеюсь, у него хватит мужества пойти на этот шаг. Это решение куда тяжелее, чем выход из Ливана. Лидеру, который на это решится, понадобится огромная поддержка. Для этого мы и существуем.
Их называли шлюхами Арафата. Им плевали в лицо и обвиняли в предательстве. А они молча стояли на перекрестках с портретами погибших в Ливане и самодельными плакатами.
И в немалой степени именно им, "Четырем матерям", Израиль обязан выходом армии из Ливана. Многие считают это поражением, "Четыре матери" - несомненной победой. Своей, Израиля, демократии. Сегодня здесь идет новая война. И они снова готовы сделать все, чтобы ее прекратить.
Зохара Антеби (50), одна из основательниц «Четырех матерей»:
- «4 матери» появились спонтанно, из ощущения, что что-то в этой стране сломалось, что-то не так... Видно было, что действительность в Ливане резко отличается от того, о чем нам вещал единственный в то время голос – глас Армии. Переломным моментом стал февраль 1997-го, когда в районе израильско-ливанской границы столкнулись два наших вертолета с солдатами и боеприпасами, направлявшиеся в зону безопасности на оккупированной ливанской территории. Мы почувствовали, что больше так нельзя. Мы начали вникать в тему, и обнаружили фразу, которую армия повторяла, как заклинание: ЦАХАЛ остается в Ливане, чтобы защищать населенные пункты на севере". И мы потребовали от армии объяснений, каким это образом они нас защищают, сидя в Ливане, когда нам приходится все время торчать в бомбоубежищах?
- И как военный истеблишмент воспринял вашу критику?
- Естественно, нам попытались заткнуть рот, говорили: Вы - женщины, вы ничего не смыслите в безопасности". Но я-то выросла в киббуце, и меня там воспитывали на ощущении равноправия перед кем бы то ни было, на ответственности за свою жизнь и свои поступки.
- Почему в таком случае вы дали своей организации такое женское название?
- Мы искали слова, которые станут противоположностью догматике израильского милитаризма. По стенке глухого «рационализма» мы грохнули тараном эмоций. Непонятно, почему большинство людей в Израиле ведут себя как подчиненные, а не как полноправные граждане. Я думаю, что армия заглатывает нашу молодежь в таком юном возрасте, и таком важном для формирования мировоззрения, что они привыкают к иерархическому образу мышления - мол, кто-то там выше непременно знает ответ. Даже Нетаниягу, который был премьер-министром, так и остался подчиннным Амирама Левина. Поэтому базовым вопросом у нас остается - "Ты где в армии служил?"
- Считается, что мы проиграли войну в Ливане.
- А я убеждена в том, что мы ее выиграли. Потому что в Ливане гражданская мысль победила военщину. Там сейчас тихо не потому, что «Хизбалла» вдруг передумала стирать нас с лица земли, и даже не потому, что у них нет оружия, которое способно долететь до Хайфы. Но есть гражданские тормоза, которые не позволяют им этого сделать - международное давление, давление внутри самого Ливана. Это затишье сохраняется не нашей военной мощью, а гражданскими параметрами. Армия - часть гражданской мощи, но кулак не должен направлять голову.
- Как вы попали в эту организацию?
- У меня тогда служил в Ливане сын-офицер, но я не хочу говорить о нем, потому что мне был важен сам принцип. Были родители, которые хотели"отмазать" от армии своего сына, и уходили, когда он демобилизовывался. Но в тот момент, когда я поняла, что происходит в Ливане, было бы просто подло сказать: "Я борюсь только за своего сына". К нам присоединялись и бездетные.
- И мужчины.
- Ну, это были очень продвинутые мужчины, вроде моего мужа. Сын же, когда был
в армии, говорил мне: «Мама, ты ничего в этом не смыслишь. Ты просто не понимаешь, насколько опасно то, что ты делаешь», - он в то время смотрел на проблему Южного Ливана через амбразуру армейского мышления. После демобилизации, он вдруг решил к нам присоединиться.
- Были сыновья, которые стыдились своих матерей?
- Да. Некоторые семьи распадались из-за «Четырех матерей». Мой сын не мог запретить мне действовать, потому что он меня знает. Но я никогда не упоминала нигде его имени, он был сам по себе, я сама по себе. Я считала, что он выполняет свой долг в армии, а я - на гражданском фронте.
- Но были и родители, потерявшие в Ливане детей, которые выступали против вас.
- Их жуткая боль, что ребенок умер - им хотелось хотя бы верить, что его смерть не была напрасной. А мы все время говорили, что она таки да была напрасной. И сегодня, два года спустя, всем ясно, что это было зря... У некоторых наших активисток сыновья погибли, пока матери стояли на перекрестках с плакатами. Последний солдат, погибший в Ливане, тоже был сыном одной из наших активисток.
- Вы тоже выходили на перекрестки, или сидели в штабе?
- Естественно, мы стояли на перекрестках. Мы все простые женщины, не какие-то высоколобые интеллектуалы. Я по профессии – учительница биологии. Нас узнавали, били, плевали в лицо, называли "шлюхами Арафата". Мне пришлось купить новую машину из-за того, что раздолбали старую.
- Возвращаясь домой в оплеванном в буквальном смысле виде, вы никогда не задавались вопросом, на кой оно вам сдалось?
- Мы все люди, всякое бывало. Но я думаю, что женщины гораздо сильнее и терпеливее мужчин. Они не набрасываются на цель, чтоб покончить с этим одним махом, но готовы продвигаться мелкими шажками, будучи уверенными, что в итоге они своего добьются. Даже когда нам кричали в лицо: «шлюхи Арафата» - мы старались видеть в этом маленькую победу, потому что было ясно, что сказать им больше нечего.
По-настоящему мне мешало только то, когда начали угрожать моим дочерям. Я как раз выступала по телевидению, когда первый раз позвонили моей тринадцатилетней дочке и сказали: "Мы сожжем твой дом". Такие звонки меня пугали, это было просто нечестно. Каждый раз, когда в Ливане погибал солдат - мы выходили на перекрестки, и нам кричали: «Вы танцуете на крови!», «Сейчас не время говорить об этом!» – но ведь в Израиле никогда не настанет время "поговорить". Поэтому мы шли за своей правдой, и мало помалу идея начала раскручиваться. Вначале нас приглашали на телевидение как курьез, но потом мы заметили, что люди начали прислушиваться к нашему мнению, задавать серьезные вопросы.
- Вначале вас поддерживали всего 17 человек. Впоследствии – тысячи. Как работала ваша организация?
- У нас была только одна девушка, которая работала на зарплату - Ширли Кантор (26), наш тогдашний координатор. Я не получала за это денег, но для того, чтобы заниматься этой деятельностью, я уволилась с работы и положила на это три года своей жизни.
- На каком этапе вы поняли, что победили?
- На встрече с Нетаниягу, тогдашним премьер-министром. Он не сказал это прямым текстом, но было ясно, что процесс пошел. А потом об этом открыто заявил Барак. И, тем не менее, мы не прекращали своей деятельности. Потому что было ясно, что нужно его к этому подталкивать, а потом, когда его все заплюют за это решение, - поддержать. Хотя до самого конца нас обвиняли в пособничестве врагу, в убийстве боевого духа, разложении армии.
- И что, это неправда?
- Я считаю, что настоящая сила демократии в том, что армия может существовать и под перекрестным огнем критики. Солдаты должны продолжать воевать даже тогда, когда война подвергается критике общества. Солдатам трудно игнорировать настроения тыла, но мы же не можем затыкать себе рот, чтобы не причинить им дискомфорт.
- Через две недели после вывода войск из Ливана «Четыре матери» прекратили свое существование. Несколько месяцев назад вы объявили о возрождении организации, на сей раз – под названием «Седьмой день». По экшену соскучились?
- Когда наши войска вышли из Ливана, мы радовались, как дети. Тогда мы еще не задумывались о следующей задаче. За пару месяцев до начала «интифады Аль-Акса» мы почувствовали растущее напряжение, и, попытавшись понять, что происходит между нами и палестинцами, пришли к выводу, что и в истории с Иерусалимом существует некая официальная версия властей, и другая правда, которая состоит в том, что нынешняя ситуация сложилась так не из-за каких-то принципов, а - по исторической инерции. И мы начали снова спрашивать, где можно пробить этот замкнутый круг. И решили, что разговаривать нужно с поселенцами.
- В еврейских поселениях выражение «Четыре матери» было сродни ругательству, вроде «предательниц».
- В чем только они нас не обвиняли... Но мы поехали к ним, и предложили обсудить вместе будущее нашего общего государства, потому что нам жить дальше с ними, а не с Арафатом, поэтому и договариваться прежде всего надо с ними. Мы говорили им: если мы хотим видеть Израиль демократическим еврейским государством, в нем должно быть еврейское большинство. Значит, нам не нужны территории.
Заговорив об еврейском характере государства, мы несколько сгладили углы в общении с ними. И увидели, что они хотят быть частью этого народа. А радикалы, которые якобы озвучивают их позицию, просто-напросто их используют. Как человек, у которого есть свой дом, я знаю, каково для них будет оставить свои дома, где каждое дерево посажено их руками. Кроме того, им придется расстаться не только с домом, но и с мечтой.
- То есть вы, в общем, ни до чего не договорились, а потом началась Интифада.
- И мы поняли, что разговаривать надо не только с поселенцами, но со всеми израильтянами. Потому что до интифады многие были уверены, что вот-вот наступит мир - и получили кровавую кашу. А все потому, что мы постоянно гадали, что думают палестинцы, ставили себя в зависимость от их желаний и готовности договариваться. Пришло время решить, чего хотим мы. Это мы и хотели объяснить израильтянам.
- Откуда пришло название «Седьмой день»?
- Мы сидели с подругами со времен «Четырех матерей», и пытались понять, когда Израиль допустил самую серьезную ошибку. И пришли к выводу, что произошло это во время самой нашей прославленной и победоносной войны. Шестидневной войне не хватило того самого завершающего седьмого дня, чтобы решить, что делать с плодами этой победы. Вместо того, чтобы определить свою цель, мы на протяжении десятилетий реагируем: «Они нам так сделали, а мы им эдак вмажем, потому что мы круче». Нас приучили полагаться только на армию. И армия, вместо того, чтобы быть средством претворения политики в жизнь, сама превратилась в политику. Какое государство, черт возьми, может существовать без границы? Мы же не импрессионистская картинка. Они смешиваются с нами, мы - с ними. Граница нужна не столько для безопасности, сколько для того, чтобы определить наконец, кто мы такие и в каком государстве живем.
- Каковы были реакции до сих пор?
- Один депутат кнессета сказал нам, что палестинцы видят в «Четырех матерях» ИХ стратегическое оружие. То есть активисты интифады спят и видят, чтобы "Четыре матери" начали наконец протест против ситуации на территориях. Мы это восприняли очень болезненно. Ведь мы-то считаем, как считали и в случае с Ливаном, что мы действовали исключительно в интересах Израиля. Ситуация в Ливане действительно была аморальной, потому что нельзя в чужой стране наводить свои порядки, но мы никогда не говорили о моральной стороне вопроса, а об израильском интересе.
- Допустим, Израиль отступает с территорий. Как вы видите решение проблемы израильских арабов?
- Чем больше мы дадим им демократии, тем больше будет их желание быть лояльными.
- Но они же хотят чувствовать себя частью палестинского НАРОДА, а не просто получить гражданские права в еврейском государстве.
- Я надеюсь, что если у палестинцев будет свое государство, израильский араб, который чувствует себя солидарным с палестинцами – сможет эмигрировать туда. А если он решит, что ему важнее жить в демократическом государстве - пусть живет здесь. Жителей Умм Эль-Фахма спросили, хотят ли они, чтобы граница отделила их от Изриля, и они оказались на территории ПА – большинство отказались от такой перспективы.
- Что вы собираетесь делать?
- Нам очень важно достучаться до всех израильтян, в том числе до «русских». Потому что этот сектор имеет большое влияние, у вас очень сильная интеллигенция. Мы хотим, чтобы люди на периферии начали задавать вопрос, почему такое количество денег уходит впустую на крошечные поселения. Почему два каравана охраняются отрядом солдат, и к ним прокладывают широкую дорогу. Мы хотим, чтобы жители периферии поняли, что их благосостояние зависит напрямую от таких решений правительства. Левые пытались к нам примазаться, но мы быстро скинули их, потому что мы не левые. У кажого свои политические взгляды, но это движение создано ради цели, отражающей общеизраильский интерес. Мне абсолютно плевать, каким будет следующее правительство. Главное - чтобы это было решением народа, а не кучки политиков. Чтобы народ понял, чего он хочет.
- Какой срок вы даете Израилю на решение проблемы территорий?
- Я уже знаю, сколько времени занимает довести до ума рядовых граждан новую идею. Убедить народ в необходимости вывести ЦАХАЛ из Ливана у нас заняло три с половиной года. Выход с территорий займет от трех до шести лет. Хотя, если учитывать то, что к нам присоединяются многе другие движения, это может произойти быстрее. Не на следующих выборах, но, может, через одни. Не знаю, при каком премьер-министре это произойдет, но надеюсь, у него хватит мужества пойти на этот шаг. Это решение куда тяжелее, чем выход из Ливана. Лидеру, который на это решится, понадобится огромная поддержка. Для этого мы и существуем.
