чистим компьютер-1
Nov. 27th, 2006 09:56 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mozgovaya(записки про курдов, ошибки игнорировать, как обычно :-))
Тахсин Йылдыз, огромный усатый староста курдской деревни Тузла на юго-востоке Турции, расхаживает по бетонной плите, которая раньше была фундаментом его дома. «Тут была одна комната, тут другая, а там третья», - обрисовывает он руками в воздухе несуществующие помещения.
В начале 90-х в этом районе велись наиболее ожесточенные бои между боевиками Курдской Партии Рабочих и турецкой армией. Тузле, если поверить на слово местным жителям, отрицающим всякую причастность к КПР, не повезло – боевики облюбовали две горы в аккурат над деревней, и разбили там свои лагеря. В десятке километров оттуда в одном из домов обосновался сам лидер КПР Абдулла Оджалан с «комететом партии» - семеркой приближенных. Как и жители свыше 3000 других деревень на юго-востоке Турции, жители Тузлы стали беженцами. В то время, как их соседи-курды через границу вовсю строят свою автономию и рекламируют Курдистан как «другой Ирак» - демократический рай для инвестиций – турецкие курды только-только начинают возвращаться в свои деревни, и зализывать раны 22-летнего конфликта.
В начале 90-х РКК настолько распоясались в этом районе, что выставляли на дорогах свои блокпосты, и редкий день обходился без жертв среди солдат. Около двух миллионов курдов стали беженцами в результате контратак и «зачисток», проводимых в этом регионе турецкой армией, свыше 35000 были убиты в результате конфликта. Но после того, как в феврале 1999, после десятилетней охоты, был пойман и изолирован лидер КПР Абдулла Оджалан, требования КПР стали скромнее: если раньше целью терактов было вынудить Турцию признать независимое курдское государство, в последние годы борьба идет по большому счету лишь за статус курдской культуры для 12 миллионов курдов, проживающих в Турции. С большим опозданием, Турция также начала понемногу отпускать вожжи курдского населения. С благословения Евросоюза, Турция предоставила курдам право говорить и печататься а курдском, а также (в ограниченных количествах) – вести трансляции на государственном канале, и преподавать курдский. Жесты эти дались Турции, так гордившегося интеграцией курдов, с большим скрипом, да и курды не спешат радоваться дозированной свободе.
«В ноябре 95-го в соседней деревне погибли несколько боевиков и солдаты, - вспоминает Тахсин. - На следующее утро солдаты пришли в нашу деревню, собрали всех жителей в мечети, мужчин направо, женщин налево, и заявили: «Вы – шпионы КПР, вы обеспечиваете их продовольствием» - и пока нас держали в мечети, все наши дома сожгли, один за другим. Скотина бежала, больше мы ее не видели. Когда нам дали выйти, от деревни осталось пепелище. Мы все разбрелись кто куда».
О шести годах, которые он с женой и семью детьми провел в трущобах Дьярбакира с другими беженцами, он вспоминает с неохотой. «Мы жили на грани голода – иногда не было денег даже купить спички. Все время занимали деньги у людей, сначала у одного, потом у другого. Я до сих пор должен больше двух тысяч долларов, и люди хотят получить их назад, но они видят наше положение, и ждут. Мясо мы могли себе позволить не чаще чем раз в месяц. Мы все время требовали у правительства позволения вернуться в деревню, но они не разрешали, пока мы не последовали примеру других деревень и не подали на них в Международный Суд по правам человека в Гааге. Только тогда они позволили нам вернуться. Но компенсации мы пока никакой от них не получили».
Йилдыз с некоторыми другими жителями деревни вернулись в Тузлу пять лет назад, но за эти годы мало что изменилось. Сам староста поселился в одном из двух уцелевших зданий (мечеть и школа) – в школе, семья его спит на матрацах на полу, а на зиму окна закрывают полиэтиленом. Прочие жители деревни вынуждены жить в палатках, огороженных кое-как хворостом и ржавой жестью - денег отстраивать новые дома у них нет. Злопамятность властей можно понять: крестьянам, которым самим едва хватает на жизнь, нечем будет делиться с сепаратистами.
«Из нашей деревни никто не ушел к КПР, - категорично заявляет Йилдыз. - Мы уже не задумываемся, кто там за что борется, я знаю только одно: мы пострадали в результате этих разборок. Понятно, что у нас больше претензий к правительству, потому что это они сожгли наши дома. Если бы это сделали КПР, претензии были бы к ним. Мы турецкие граждане и хотим ими остаться, но мы хотим также, чтобы наши дети могли спокойно учить курдский, знать свою культуру и гордиться ей».
Жители Тузлы не первый раз лишаются жилья: в 1975-м, в ходе землетрясения в этом районе погибли несколько жителей деревни, и все дома были разрушены. Тогда французы заново отстроили всю деревню, но в этот раз они не спешат на помощь.
«В прошлом году был тут какой-то представитель комиссии по правам человека из Европарламента, выслушал нас, покачал головой – и с тех пор – тишина, - с плохо скрываемым разочарованием говорит Йилдыз. - В результате молодежь вся уже разъехалась по большим городам, а мы перебиваемся кое-как».
Учредить в Тузле «деревенскую охрану» жители по-прежнему отказываются. «Сейчас солдаты патрулируют этот район – вон, видишь, в паре сотен метров танк стоит постоянно – но нас пока не трогают. Но все равно каждый раз, когда они здесь, нам не по себе. Сын мой, правда, отслужил в армии, в Анкаре – тут попробуй не пойди на службу, тут же обвинят в пособничестве КПР. В регионе положение вроде улучшилось – но нам от этого пока не легче».
Семья Тахсина вернулась домой, но освободившееся место в трущобах Дьярбакира тут же заняли: приземистые кирпичные домишки с узкими улицами и так забиты до предела, но поток мигрантов из деревни не иссякает.
Беженцы уходят, их заменяют семьи, которые ищут работу в городе.
Тяжелый запах нечистот из-за неплотно пригнанных дверей свидетельствует о том, что многие деревенские жители перебрались в город вместе со скотиной, и городские шарахаются от стад коз, которые невозмутимо пересекают оживленные шоссе.
Но практически на всех крышах домов – тарелки спутникового телевидения, которым они ловят «станцию КПР», которая вещает из Дании.
...
Беженцам, которые возвращаются из Европы, как правило удается устроиться чуть лучше. 47-летний Ильяс и его престарелый отец Искан вернулись из Германии в деревню Душа (по-правительственному – Майданджик) всего год назад – но их новый просторный дом уже отстроен и обставлен – стены побелены, на полу – ковры, в углу новенький телевизор и непременная тарелка спутникового телевидения. Усатые отец и сын усаживаются рядом на мягкий диван. Первый день месяца Рамадана, но непохоже, чтобы кто-либо здесь собирался поститься – семья с аппетитом поглощает виноград.
«Мы не мусульмане, мы курды-езиды, - поясняет Ильяс. – Из-за этого у нас всегда было тут больше проблем, чем у обычных курдов. (Езиды поклоняются как единому Б-гу, так и падшему ангелу Эзазилу, за что мусульмане в окрестных деревнях зовут их «дьяволопоклонниками», - Н.М.) Жить тут было невозможно. Постоянно приходила то Хизбалла (местные фундаменталисты, не имеющие отношения к ливанской Хизбалле – одно время их деятельность поощряли власти, которые их руками надеялись избавиться от общего врага – РКК, позже их лидер был уничтожен и организация ушла в подполье 5 лет назад, Н.М.), которые требовали, чтобы мы приняли ислам, то КПР, которые требовали продукты, то солдаты, которые приказывали нам не оказывать помощи боевикам, то «деревенские стражи», которые хотели тут поселиться. КПР приходили с оружием – им не откажешь, а тут еще в соседней деревне в стычке погибли 5 солдат и несколько боевиков. Никто из нас не сомневался, что нас прикончат – не одни, так другие, мы оказались между четырех огней сразу. Мы бросили все, что было – от холодильников до ковров, собрали кое-какие вещи в ручные сумки, и побежали. Шли через Болгарию, через горы, в Германию, потому что там большая езидейская община – и наши родственники, которые уехали туда работать в 70-х. Добирались туда 45 дней – где на попутках, где пешком».
Семья поселилась в Гамбурге – первые два месяца ютились в лагере беженцев, потом немецкое правительство выделило им жилье, выдало разрешение на работу, а потом и статус беженцев. «Поначалу, конечно, был большой шок, - цокает языком Ильяс. - После таких просторов – тесные города, куча людей, язык незнакомый. Но мы туда приехали, чтобы выжить, а не в поисках благ модернизации. Тут постоянно было давление со стороны мусульман, чтобы мы приняли ислам и отказались от своей веры. В Европе с этим лучше – верь во что хочешь. А тут – вот, посмотри, - он достает паспорт и демонстрирует прочерк в графе «вероисповедание». – Мусульманам пишут мусульмане, христианам – христиане, а мы что?»
Ранним утром Ильяс с отцом, как положено ревностным езидеям, выходят во двор на утреннюю молитву. Обратясь лицом к рассвету, они приветствуют по-курдски солнце. За этот год Ильяс разлюбил утреннюю молитву: за спиной их – новый дом, единственный в деревне Душа, а перед ними – серые развалины. Из всей деревни – и пяти езидейских деревень в округе – домой пока вернулись они одни, и население деревни насчитывает 4 человек: они с отцом, пастух-мусульманин, и водитель.
«Мы знали, что дома будут разрушены – они же сделаны из земли, и если их не поддерживать, дожди их со временем размоют, - говорит старик-отец. - Соседи тоже поработали - выкрали все – даже оконные рамы и двери. Они сажали на наших полях. Понятно, что они не были рады нашему возвращению, но никто и пикнуть не посмел – правительство дало нам гарантии, что нас не тронут, вот они и молчат. Солдаты иногда приезжают, спрашивают, все ли тихо, не мешают ли нам. Так что правительство к нам сейчас хорошо относится. Война в Ираке – это плохо, но это нас не касается. Только по радио мы слышим, что есть война. Мы теперь еще и немецкие граждане, но мы все время думали о землях наших отцов. И как только мы прочитали в газетах, что положение здесь улучшается, и что турецкое правительство зовет беженцев назад – мы с отцом сразу поехали. Поехали первыми, чтобы посмотреть, как обстоят дела, чтобы за нами поехали прочие. Но если что-нибудь тут снова начнется – мы сразу вернемся туда».
«Да ты что! – кипятится дед, и начинает загибать пальцы. - На этой земле жили все наши предки, я могу сосчитать до седьмого колена – отец мой Ибрагим, сын Али, сын Таму, сын Хусу, сын Хамзу, сын еще одного Хамзу... И это только те, кого я помню. И в прошлом, когда племена восставали против Оттоманцев, нашим предкам приходилось бежатьв Сирию и в Ирак, но все в итоге вернулись. И сейчас вернутся, никуда не денутся».
В отличие от отца, Ильяс не тешит себя иллюзиями, что в один прекрасный день один из его сыновей так же будет сидеть в своем доме в деревне, и загибать пальцы, вспоминая родословную. Мать с детьми остались в Германии – сыновья 23-16 лет учатся, оправдывается отец. «Летом они здесь были. Между собой они говорят по-курдски, так что они курды – но граждане Германии. Старое-то поколение сюда вернется – но молодежь – вряд ли. Тут нет работы, нет школ, нет развлечений. Культура в Германии существенно отличается от здешней. Это будет деревня стариков. Мой сын в сознательном возрасте видел эту деревню только раз в жизни. Для меня Германия – это вторая страна, но для него-то она первая, и я не буду его заставлять возвращаться сюда. Это печально, но я не могу ничего с этим поделать».
Раньше семья была богатой – сажали и хлопок, и пшеницу, и табак, и виноград. Сейчас засеяли только пшеницу, на маленьком клочке земли – во время отсутствия беженцев, деревенский староста переписал все земли на свое имя, и все попытки с ним договориться через парламентеров пока ни к чему не привели. Ильяс разражается длинной ругательной тирадой по поводу мухтара, дед безуспешно пытается его утихомирить, уговаривая не выносить семейные проблемы на всеобщее обсуждение. «Но это же правда!» отказывается униматься Ильяс. «Если бы наши земли забрала мусульманская семья, мы бы напустили на них правительство, а тут – наш земляк, и мы ничего не можем поделать».
Обвинять в сложившейся ситуации Ильяс никого не собирается. «Что я могу на это сказать? Все они говорят, что борются за наши права – РКК говорит, что они воюют и умирают за нас, солдаты говорят, что они защищают нас от бандитов и террористов, «Хизбалла» говорит что они собираются спасти наши души. Какие после этого у нас могут быть претензии с такими добрыми намерениями?» - разводит он руками.
Тахсин Йылдыз, огромный усатый староста курдской деревни Тузла на юго-востоке Турции, расхаживает по бетонной плите, которая раньше была фундаментом его дома. «Тут была одна комната, тут другая, а там третья», - обрисовывает он руками в воздухе несуществующие помещения.
В начале 90-х в этом районе велись наиболее ожесточенные бои между боевиками Курдской Партии Рабочих и турецкой армией. Тузле, если поверить на слово местным жителям, отрицающим всякую причастность к КПР, не повезло – боевики облюбовали две горы в аккурат над деревней, и разбили там свои лагеря. В десятке километров оттуда в одном из домов обосновался сам лидер КПР Абдулла Оджалан с «комететом партии» - семеркой приближенных. Как и жители свыше 3000 других деревень на юго-востоке Турции, жители Тузлы стали беженцами. В то время, как их соседи-курды через границу вовсю строят свою автономию и рекламируют Курдистан как «другой Ирак» - демократический рай для инвестиций – турецкие курды только-только начинают возвращаться в свои деревни, и зализывать раны 22-летнего конфликта.
В начале 90-х РКК настолько распоясались в этом районе, что выставляли на дорогах свои блокпосты, и редкий день обходился без жертв среди солдат. Около двух миллионов курдов стали беженцами в результате контратак и «зачисток», проводимых в этом регионе турецкой армией, свыше 35000 были убиты в результате конфликта. Но после того, как в феврале 1999, после десятилетней охоты, был пойман и изолирован лидер КПР Абдулла Оджалан, требования КПР стали скромнее: если раньше целью терактов было вынудить Турцию признать независимое курдское государство, в последние годы борьба идет по большому счету лишь за статус курдской культуры для 12 миллионов курдов, проживающих в Турции. С большим опозданием, Турция также начала понемногу отпускать вожжи курдского населения. С благословения Евросоюза, Турция предоставила курдам право говорить и печататься а курдском, а также (в ограниченных количествах) – вести трансляции на государственном канале, и преподавать курдский. Жесты эти дались Турции, так гордившегося интеграцией курдов, с большим скрипом, да и курды не спешат радоваться дозированной свободе.
«В ноябре 95-го в соседней деревне погибли несколько боевиков и солдаты, - вспоминает Тахсин. - На следующее утро солдаты пришли в нашу деревню, собрали всех жителей в мечети, мужчин направо, женщин налево, и заявили: «Вы – шпионы КПР, вы обеспечиваете их продовольствием» - и пока нас держали в мечети, все наши дома сожгли, один за другим. Скотина бежала, больше мы ее не видели. Когда нам дали выйти, от деревни осталось пепелище. Мы все разбрелись кто куда».
О шести годах, которые он с женой и семью детьми провел в трущобах Дьярбакира с другими беженцами, он вспоминает с неохотой. «Мы жили на грани голода – иногда не было денег даже купить спички. Все время занимали деньги у людей, сначала у одного, потом у другого. Я до сих пор должен больше двух тысяч долларов, и люди хотят получить их назад, но они видят наше положение, и ждут. Мясо мы могли себе позволить не чаще чем раз в месяц. Мы все время требовали у правительства позволения вернуться в деревню, но они не разрешали, пока мы не последовали примеру других деревень и не подали на них в Международный Суд по правам человека в Гааге. Только тогда они позволили нам вернуться. Но компенсации мы пока никакой от них не получили».
Йилдыз с некоторыми другими жителями деревни вернулись в Тузлу пять лет назад, но за эти годы мало что изменилось. Сам староста поселился в одном из двух уцелевших зданий (мечеть и школа) – в школе, семья его спит на матрацах на полу, а на зиму окна закрывают полиэтиленом. Прочие жители деревни вынуждены жить в палатках, огороженных кое-как хворостом и ржавой жестью - денег отстраивать новые дома у них нет. Злопамятность властей можно понять: крестьянам, которым самим едва хватает на жизнь, нечем будет делиться с сепаратистами.
«Из нашей деревни никто не ушел к КПР, - категорично заявляет Йилдыз. - Мы уже не задумываемся, кто там за что борется, я знаю только одно: мы пострадали в результате этих разборок. Понятно, что у нас больше претензий к правительству, потому что это они сожгли наши дома. Если бы это сделали КПР, претензии были бы к ним. Мы турецкие граждане и хотим ими остаться, но мы хотим также, чтобы наши дети могли спокойно учить курдский, знать свою культуру и гордиться ей».
Жители Тузлы не первый раз лишаются жилья: в 1975-м, в ходе землетрясения в этом районе погибли несколько жителей деревни, и все дома были разрушены. Тогда французы заново отстроили всю деревню, но в этот раз они не спешат на помощь.
«В прошлом году был тут какой-то представитель комиссии по правам человека из Европарламента, выслушал нас, покачал головой – и с тех пор – тишина, - с плохо скрываемым разочарованием говорит Йилдыз. - В результате молодежь вся уже разъехалась по большим городам, а мы перебиваемся кое-как».
Учредить в Тузле «деревенскую охрану» жители по-прежнему отказываются. «Сейчас солдаты патрулируют этот район – вон, видишь, в паре сотен метров танк стоит постоянно – но нас пока не трогают. Но все равно каждый раз, когда они здесь, нам не по себе. Сын мой, правда, отслужил в армии, в Анкаре – тут попробуй не пойди на службу, тут же обвинят в пособничестве КПР. В регионе положение вроде улучшилось – но нам от этого пока не легче».
Семья Тахсина вернулась домой, но освободившееся место в трущобах Дьярбакира тут же заняли: приземистые кирпичные домишки с узкими улицами и так забиты до предела, но поток мигрантов из деревни не иссякает.
Беженцы уходят, их заменяют семьи, которые ищут работу в городе.
Тяжелый запах нечистот из-за неплотно пригнанных дверей свидетельствует о том, что многие деревенские жители перебрались в город вместе со скотиной, и городские шарахаются от стад коз, которые невозмутимо пересекают оживленные шоссе.
Но практически на всех крышах домов – тарелки спутникового телевидения, которым они ловят «станцию КПР», которая вещает из Дании.
...
Беженцам, которые возвращаются из Европы, как правило удается устроиться чуть лучше. 47-летний Ильяс и его престарелый отец Искан вернулись из Германии в деревню Душа (по-правительственному – Майданджик) всего год назад – но их новый просторный дом уже отстроен и обставлен – стены побелены, на полу – ковры, в углу новенький телевизор и непременная тарелка спутникового телевидения. Усатые отец и сын усаживаются рядом на мягкий диван. Первый день месяца Рамадана, но непохоже, чтобы кто-либо здесь собирался поститься – семья с аппетитом поглощает виноград.
«Мы не мусульмане, мы курды-езиды, - поясняет Ильяс. – Из-за этого у нас всегда было тут больше проблем, чем у обычных курдов. (Езиды поклоняются как единому Б-гу, так и падшему ангелу Эзазилу, за что мусульмане в окрестных деревнях зовут их «дьяволопоклонниками», - Н.М.) Жить тут было невозможно. Постоянно приходила то Хизбалла (местные фундаменталисты, не имеющие отношения к ливанской Хизбалле – одно время их деятельность поощряли власти, которые их руками надеялись избавиться от общего врага – РКК, позже их лидер был уничтожен и организация ушла в подполье 5 лет назад, Н.М.), которые требовали, чтобы мы приняли ислам, то КПР, которые требовали продукты, то солдаты, которые приказывали нам не оказывать помощи боевикам, то «деревенские стражи», которые хотели тут поселиться. КПР приходили с оружием – им не откажешь, а тут еще в соседней деревне в стычке погибли 5 солдат и несколько боевиков. Никто из нас не сомневался, что нас прикончат – не одни, так другие, мы оказались между четырех огней сразу. Мы бросили все, что было – от холодильников до ковров, собрали кое-какие вещи в ручные сумки, и побежали. Шли через Болгарию, через горы, в Германию, потому что там большая езидейская община – и наши родственники, которые уехали туда работать в 70-х. Добирались туда 45 дней – где на попутках, где пешком».
Семья поселилась в Гамбурге – первые два месяца ютились в лагере беженцев, потом немецкое правительство выделило им жилье, выдало разрешение на работу, а потом и статус беженцев. «Поначалу, конечно, был большой шок, - цокает языком Ильяс. - После таких просторов – тесные города, куча людей, язык незнакомый. Но мы туда приехали, чтобы выжить, а не в поисках благ модернизации. Тут постоянно было давление со стороны мусульман, чтобы мы приняли ислам и отказались от своей веры. В Европе с этим лучше – верь во что хочешь. А тут – вот, посмотри, - он достает паспорт и демонстрирует прочерк в графе «вероисповедание». – Мусульманам пишут мусульмане, христианам – христиане, а мы что?»
Ранним утром Ильяс с отцом, как положено ревностным езидеям, выходят во двор на утреннюю молитву. Обратясь лицом к рассвету, они приветствуют по-курдски солнце. За этот год Ильяс разлюбил утреннюю молитву: за спиной их – новый дом, единственный в деревне Душа, а перед ними – серые развалины. Из всей деревни – и пяти езидейских деревень в округе – домой пока вернулись они одни, и население деревни насчитывает 4 человек: они с отцом, пастух-мусульманин, и водитель.
«Мы знали, что дома будут разрушены – они же сделаны из земли, и если их не поддерживать, дожди их со временем размоют, - говорит старик-отец. - Соседи тоже поработали - выкрали все – даже оконные рамы и двери. Они сажали на наших полях. Понятно, что они не были рады нашему возвращению, но никто и пикнуть не посмел – правительство дало нам гарантии, что нас не тронут, вот они и молчат. Солдаты иногда приезжают, спрашивают, все ли тихо, не мешают ли нам. Так что правительство к нам сейчас хорошо относится. Война в Ираке – это плохо, но это нас не касается. Только по радио мы слышим, что есть война. Мы теперь еще и немецкие граждане, но мы все время думали о землях наших отцов. И как только мы прочитали в газетах, что положение здесь улучшается, и что турецкое правительство зовет беженцев назад – мы с отцом сразу поехали. Поехали первыми, чтобы посмотреть, как обстоят дела, чтобы за нами поехали прочие. Но если что-нибудь тут снова начнется – мы сразу вернемся туда».
«Да ты что! – кипятится дед, и начинает загибать пальцы. - На этой земле жили все наши предки, я могу сосчитать до седьмого колена – отец мой Ибрагим, сын Али, сын Таму, сын Хусу, сын Хамзу, сын еще одного Хамзу... И это только те, кого я помню. И в прошлом, когда племена восставали против Оттоманцев, нашим предкам приходилось бежатьв Сирию и в Ирак, но все в итоге вернулись. И сейчас вернутся, никуда не денутся».
В отличие от отца, Ильяс не тешит себя иллюзиями, что в один прекрасный день один из его сыновей так же будет сидеть в своем доме в деревне, и загибать пальцы, вспоминая родословную. Мать с детьми остались в Германии – сыновья 23-16 лет учатся, оправдывается отец. «Летом они здесь были. Между собой они говорят по-курдски, так что они курды – но граждане Германии. Старое-то поколение сюда вернется – но молодежь – вряд ли. Тут нет работы, нет школ, нет развлечений. Культура в Германии существенно отличается от здешней. Это будет деревня стариков. Мой сын в сознательном возрасте видел эту деревню только раз в жизни. Для меня Германия – это вторая страна, но для него-то она первая, и я не буду его заставлять возвращаться сюда. Это печально, но я не могу ничего с этим поделать».
Раньше семья была богатой – сажали и хлопок, и пшеницу, и табак, и виноград. Сейчас засеяли только пшеницу, на маленьком клочке земли – во время отсутствия беженцев, деревенский староста переписал все земли на свое имя, и все попытки с ним договориться через парламентеров пока ни к чему не привели. Ильяс разражается длинной ругательной тирадой по поводу мухтара, дед безуспешно пытается его утихомирить, уговаривая не выносить семейные проблемы на всеобщее обсуждение. «Но это же правда!» отказывается униматься Ильяс. «Если бы наши земли забрала мусульманская семья, мы бы напустили на них правительство, а тут – наш земляк, и мы ничего не можем поделать».
Обвинять в сложившейся ситуации Ильяс никого не собирается. «Что я могу на это сказать? Все они говорят, что борются за наши права – РКК говорит, что они воюют и умирают за нас, солдаты говорят, что они защищают нас от бандитов и террористов, «Хизбалла» говорит что они собираются спасти наши души. Какие после этого у нас могут быть претензии с такими добрыми намерениями?» - разводит он руками.
