немного бардака тех дней
Aug. 26th, 2006 01:23 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mozgovayaПервые лучи солнца в субботу осветили сюрреалистическую картину: по местами выжженому полю на земле Южного Ливана, на расстоянии десятка метров друг от друга,
шли по направлению к израильской границе солдаты ЦАХАЛа – небритые, с остатками зеленой краски на лицах, в рубашках, промокших от пота под тяжелыми бронежилетами, в касках, с автоматами наперевес.
И шаг в шаг, рядом с ними семенил черно-белый ливанский теленок.
Ни дымовые гранаты, прикрывавшие отход солдат из одной из деревень, ни рокот танков, подымавших по дороге облака стертой до оранжевой пудры пыли, ни вялые попытки уставших солдат прогнать незванного попутчика не смутили четвероногого беженца. Бодрым шагом он дошел с отрядом до границы – точнее, того, что от нее осталось – а именно – огромная прореха в заборе – пересек ее – и продолжил шествовать с отрядом вверх по дороге города Метула,
которая превратилась за последние дни в стоянку тяжелой техники. Достигнув входа в город, теленок припустил рысью, и исчез за одним из домов. Никто не стал его догонять.
(лирическое отступление: получила сейчас письмо: "One of my employee who is lebanese has a family who leaves on the border and his uncle (who died) had to free away a cow before he evacuates his village. We were speculating in the office if the cow on your photos was his or not and if we had to announce to the family that we found her").
«Кофе, кофе, кофе, это все, что нам нужно, понимаешь? Мы очень тяжело работали» - заявил один из них.
Солдаты опустились на тротуар, порядком разбитый тяжелыми гусеницами танков, стянули бронежилеты, наскоро обтерли лица – и столпились вокруг первой попавшейся машины, включив радио на полную мощность.
Главной новостью была принятая ночью резолюция о прекращении огня. После трехминутного выпуска наступила тишина. Наконец ее нарушил один из солдат: «Я так и не понял - мир или как?»
«Или как», ответил другой. «Может, успеем сбегать домой принять душ».
«Да не, все кончилось», возразил солдат, который возился у большого бульдозера. «И так командование само не знает, чего хочет – неделю говорили, что мы заходим – потом зашли на 24 часа, вышли, то в доме сиди, то по плантациям бегай. Бессмысленно это как-то. Вот оружие, которое находили в домах – разве мы его конфисковали или уничтожали на месте? Нет, мы о нем докладывали выше, и шли дальше. А разве проблема для хизбаллонов, которые там прячутся в бункерах и подвалах, вернуться после нас – и его забрать? Надо было деревни разровнять, чтобы у них хотя бы не было доступа к их запасам. Ребята рассказывали, что когда они уничтожили террориста, он был обезвоженным – наверное, не смог добраться среди развалин до воды. Так их и надо было высушить».
...
Некоторым родственникам надоело изматывающее ожидание у телеприемников – они набрались смелости и доехали до границы.
Помимо жен, безуспешно пытающихся набрать тут номер мужа и оставляющих на автоответчике отчаянные сообщения («Ави, я еле досюда добралась – и ты не отвечаешь?!») – на пограничных дорогах можно столкнуться с самыми странными являниями. Скажем, танкистов у Манары терроризирует развозчик мороженого.
Меж двух рядов танков, на башнях или в тени корпуса которых пытались спать солдаты, резво едет его разноцветный фургончик, с крайне неуместной здесь жизнерадостной песенкой: «Ку-ку, а-га! Хорошее мороженое! Идите сюда, детишки – хорошее мороженое!» Один из солдат не выдерживает. «Да иди ты! Дай поспать! Я готов уже мирный договор с Насраллой подписать, только чтобы тебя отсюда забрали!»
За ним следует легковая машина – в ней некий Мордехай Фридман 67 лет из Иллиноя, который приехал сюда, чтобы помочь солдатам. С утра он готовит порции на кухне в Кирьят-Шмоне, развозит их по бомбоубежищам, а потом отправляется по извилистой дороге вверх, на границу – раздавать солдатам шоколадки. «Я не понимаю, как можно этого не делать», говорит он. «Я благодарен этим ребятам за то, что Израиль все еще остается домом для евреев. Я сам не могу совершить алию по семейным обстоятельствам, но если я могу помочь в мелочах – почему бы и нет? Мотивации у этих ребят и без меня хватает, хотя им приходится нелегко».
Мотивации хватает и у жителей, которые остались на севере, несмотря на бесконечные обстрелы.
«По мне, лучше пусть закончат войну – иначе все это повторится по новой», говорит Моше Лурье, житель мошава Зарит на границе – между Зарит и Штулой боевики Хизбаллы и похитили двух израильских солдат. «Цену этой войны мы уже заплатили – но так ничего и не добились. Мы, жители севера, уже привыкли к обстрелам – и могли потерпеть, сколько надо, чтобы выкорчевать это зло с корнями».
За день до прекращения огня в некоторых городах на севере сирена звучит каждые несколько минут – как будто ракеты «Хизбаллы» решили наказать израильское руководство за самодовольное заявление предыдущего дня, что число катюш, выпущенных по Израилю, сократилось в три раза благодаря расширению наземной операции ЦАХАЛа. Но и израильская армия не сидит сложа руки – над головой не умолкает шум военных самолетов, а на артиллерийских позициях раскаленные жерла пушек не успевают остыть между залпами.
В последние часы перед рассветом нервы солдат уже на пределе: командование северным округом сообщило, что по их прикидкам, Хизбалла попытается расстрелять арсенал ракет по максимуму.
А поскольку в распоряжении боевиков остается еще как минимум несколько тысяч ракет – подобная атака могла бы привести к беспрецедентному количеству жертв. Хизбалла ограничивается тремя сотнями ракет, но солдаты на позициях все равно считают минуты до указанного времени.
6 утра, грохот пушек не прекращается.
Раскаленные снаряды один за другим со свистом прочерчивают над головой красную линию и исчезают на ливанской стороне. 7 утра, уже рассвело, но стрельба не прекращается.
«Резолюция принята, осталась только рассказать про это Хизбалле», говорит один из артиллеристов, подтаскивая к самоходке очередной островерхий снаряд.
«Братишка, ты что, не слышал – прекращение огня вступает в действие только в 8 утра, его отложили на час. Нам надо расстрелять еще 26 снарядов», хлопает его по плечу другой резервист, и идет заваривать кофе.
Кофе ему сварить не удается – на позиции воет сирена, некоторые пушки продолжают стрелять, экипажи прочих разбегаются по танкам.
За минуту до прекращения огня выпускают последний снаряд.
Пятеро солдат взбалтывают бутылки пива, наподобие шаманского- и с криками ликования поливают друг друга пеной. «Свобода! Все, домой, а потом – путешествовать по Южной америке!» - кричит один из них.
Один милуимник вытирает пот со лба рубашкой. Другой молча садится на ящике от снарядов, уставившись на землю перед собой.
Пессимисты скептически наблюдают вспышку веселья, один из них бросает: «Это ненадолго. Но даже один день без того, что ты чувствуешь себя мишенью в тире, того стоит».
На самой границе толпятся резервисты из подразделения «Голани». Трофейные желтые флаги Хизбаллы уже успели упаковать в рюкзаки. «Ялла, домой», говорит один из них. «Какое домой», отвечает мрачный небритый резервист. «Мы проиграли эту войну. Армия оказалась небоеспособной против нескольких тысяч бандитов. Целая дивизия не может поймать двух террористов с противотанковыми ракетами. Они просто методично расстреливают нас – а наша тактика не меняется. Это ловушка – выйти оттуда – ошибка, а оставаться там – кровавая каша. Ну, хотя бы подышим пару дней свежим воздухом и побреемся».
По поводу эффективности работы командования тылом уже было сказано немало – остается лишь добавить последний эпизод. В тот самый день, когда было объявлено о прекращении огня, 3000 жителей севера были отправлены на неделю в гостиницы в центры страны в рамках совместного проекта израильского правительства и еврейского агентства. Немного несвоевременно, но поскольку деньги на это уже были собраны в Америке – не пропадать же добру. На вопрос, зачем это делать после окончания стрельбы, тут же было найдено подходящее объяснение: «Дадим людям возможность отдохнуть после пережитого, чтобы вернуться к мирной жизни с новыми силами».
А пока жители, которые эвакуировались в центр и на юг своими силами – постепенно возвращаются на север. Эти Дахан, мать-одиночка с двумя маленькими дочками – семилетней Скай и четырехлетней Тай – покидает «лагерь Гайдамака» в Ницаним, и возвращается домой в Нагарию. Соседи успели рассказать ей, что «катюша», угодившая в дом, ударила во внешнюю стену здания как раз над ее квартирой на четвертом этаже – но повреждения вроде бы незначительные. Раньше пробки по дороге на север создавали отдыхающие – в эти же дни пробки создают беженцы, которые возвращаются после войны домой. Эти с детьми удается добраться до дома только в половине девятого вечера. Она открывает дверь квартиры и щелкает выключателем – но комната остается темной. Эти звонит в электрокомпанию – и ей сообщают что да, электричество отключили в целях безопасности, поскольку в квартире после падения катюши остались оголенные провода.
Эти наощупь находит еле работающий фонарь аварийного освещения, и при помощи его блеклого света пытается определить масштаб повреждений. Кровать в спальне завалена осколками стекла – окно над ней разбилось вдребезги. В кородоре над головой висят сорванные панели, закрывавшие проводку кондиционера воздуха. В ванной – то же выбитое стекло, раздробленная осколками ракеты плитка, в чудом удержавшейся на месте раковине зияет огромная рваная дыра. «Мама, тут стекло под ногами, пойдем отсюда к бабушке», дрожащим голосом произносит маленькая Тай, которая одной рукой держится за штанину матери, второй прижимает к себе плюшевого медведя.
«Я пытаюсь успокоить их, но я сама боюсь», признается Эти, обнимая девочек. «Повреждения можно починить, но я не уверена, что когда-нибудь еще буду чувствовать себя в безопасности в этом доме. Сегодня мы будем спать у бабушки, тут спать невозможно. Я бы протянула еще несколько дней на юге – не доверяю я этому прекращению огня – эта война закончилась слишком большим воросительным знаком, - и надеюсь, что Хизбалла не устроит нам ночью какого-нибудь неприятного сюрприза. Не знаю, безопасно ли нам вообще спать ночью вне бомбоубежища. Надеюсь, утром настроение будет получше – вызову подрядчиков, чтобы проверили, что тут нужно делать, займусь стиркой – тут стирки набралось недели на две... И посмотрим, можно ли получить за ущерб дому компенсацию».
В эти дни, когда умолкли пушки и чуть развеяло пороховую гарь, линия фронта переместилась в уравление по делам собственности. Двумя днями раньше командиры еще склонялись над картами, разложенными на корпусе танков – а теперь оценщики из управления точно так же вынуждены корпеть над бумагами – тысячами жалоб жителей, имущество которых пострадало при ракетных обстрелах. В основном люди требуют компенсацию за поврежденную машину или разрушенные помещения – но есть и такие, кто требует, например, компенсации за испорченные продукты в холодильнике – мол, холодильник не работал, поскольку электричество временно отключили после падения ракеты неподалеку, и продукты успели испортиться. Чем не прямой ущерб от войны?
По мере увеличения количества жалоб, растут и претензии в адрес управления. Нередко обращения граждан переходят в крики и проклятия.
В импровизированном штабе управления по делам собственности в гостинице «Карлтон» в Нагарии периодически вспыхивают настоящие скандалы. «Я никуда отсюда не уйду, пока вы не решите мою проблему», заявляет Ицик Бено. Помещение, которое он сдает под зубную клинику, пострадало от падения ракеты, и он требует,чтобы здание отремонтировали немедленно. «Я уже три недели пытаюсь получить от вас ответ, а сегодня, после того, как мне наконец назначили встречу – вы говорите мне, что не можете найти мои бумаги? Да я сердечник, мне после шока во время войны пришлось пройти шунтирование, вы меня доведете до еще одного приступа! После всех звонков и писем, вы говорите мне прийти еще через три дня? А кто заплатит компенсацию за потерю рабочих дней зубному врачу, которая снимает у меня помещение?»
«Насралла заплатит», отвечает вконец потерявший терпение оценщик.
«Ах, Насралла!» взвивается Ицик. «Ну, коли так, тогда я, пожалуй, действительно обращусь к Насралле! Если у вас проблемы с рабочей силой, так наймите еще работников! Почему жители, которые и так пострадали от войны, должны терпеть такое отношение? Дело-то грошовое, почему я должен страдать от вас? Я не вор какой и не мошенник».
«Гражданин, мы пытаемся решить вашу проблему», пытается успокоить его другой оценщик, но Ицик все равно срывается на крик. После того, как удается успокоить Ицика, в лобби гостиницы ураганом врывается Даниэла Шукун. «Я мать-одиночка, у меня стекла в доме выбило, и никто и пальцем не шевелит!» кричит она. «А вы занимаетесь только теми, у кого есть связи, а тех, у кого нет денег, бросаете».
Оценщик пытается терпеливо объяснить ей, что поскольку ее не было дома, когда взрывной волной выбило стекла, служба не могла знать о причиненном ей ущербе, но Даниэла продолжает бушевать. «Если кто-то из моих сыновей порежется этими осколками, вы мне за это дорого заплатите!»
Работников гостиницы достают эти крики, и охранник требует, чтобы оценщики покинули помещение. «Это вам не офис. Вы мешаете нашим посетителям», говорит он.
Оценщики складывают свои папки, и уходят. «В конце-концов, это нам понадобится психологическая помощь», говорит один из них. «Мы работаем по 12 часов в сутки, и люди пытаются оказать на нас давление – каждому кажется, что его должны обслужить первым, и прямо сейчас. Поверь мне, уж проще было бы, если бы нас послали оценивать ущерб в Бинт-Джбель. Некоторые пострадавшие намеренно увеличивают ущерб – например, выбивают уцелевшие стекла, чтобы отремонтировать квартиру за счет государства. А поскольку мы получили указание обращаться с ними деликатно – в таких случаях, вместо того, чтобы завести уголовное дело – государство таки раскошеливается».
По приблизительным оценкам, война обошлась Израилю в 25 миллиардов шекелей.
Предприниматели на севере хватаются за голову. Война застала киббуцы и мошавы, где выращивают фрукты, в разгар сбора урожая. После объявления о прекращении огня на полях началась и в садах началась лихорадочная работа в попытке наверстать упущенно. «Мы пытаемся спасти то, что еще можно», говорит Ишай из киббуца Адамит. «До этой недели ущерб яблоневой плантации оценивался в полтора миллиона шекелей. Но за последние два дня сумасшедшей работы нам удалось сократить его на 300 тысяч – это очень ощутимо для нас. Дай Б-г, чтобы успели собрать все».
Города на севере оживают – вернувшиеся из центра жители обнимаются и делятся впечатлениями с соседями, которые только покинули бомбоубежища.
Некоторые по возвращению обнаружили разрушенные дома, прочие – обчищенные шкафы,
- воры тоже воспользовались войной и занятостью полиции.
А покуда жители пострадавших домов
обивают пороги различных ведомств - пляж в Акко уже заполнен загорающими,
в Кирьят-Шмоне продавцы моют уцелевшие витрины и вставляют выбитые стекла,
в уличном кафе в Нагарии официант расставляет стулья. Пожилая женщина, остановившись напротив, наблюдает за его действиями. «Разве война не продолжается?» наконец спрашивает она. «Продолжается, но вроде бы не очень», пожимает он плечами.
шли по направлению к израильской границе солдаты ЦАХАЛа – небритые, с остатками зеленой краски на лицах, в рубашках, промокших от пота под тяжелыми бронежилетами, в касках, с автоматами наперевес.
И шаг в шаг, рядом с ними семенил черно-белый ливанский теленок.
Ни дымовые гранаты, прикрывавшие отход солдат из одной из деревень, ни рокот танков, подымавших по дороге облака стертой до оранжевой пудры пыли, ни вялые попытки уставших солдат прогнать незванного попутчика не смутили четвероногого беженца. Бодрым шагом он дошел с отрядом до границы – точнее, того, что от нее осталось – а именно – огромная прореха в заборе – пересек ее – и продолжил шествовать с отрядом вверх по дороге города Метула,
которая превратилась за последние дни в стоянку тяжелой техники. Достигнув входа в город, теленок припустил рысью, и исчез за одним из домов. Никто не стал его догонять.
(лирическое отступление: получила сейчас письмо: "One of my employee who is lebanese has a family who leaves on the border and his uncle (who died) had to free away a cow before he evacuates his village. We were speculating in the office if the cow on your photos was his or not and if we had to announce to the family that we found her").
«Кофе, кофе, кофе, это все, что нам нужно, понимаешь? Мы очень тяжело работали» - заявил один из них.
Солдаты опустились на тротуар, порядком разбитый тяжелыми гусеницами танков, стянули бронежилеты, наскоро обтерли лица – и столпились вокруг первой попавшейся машины, включив радио на полную мощность.
Главной новостью была принятая ночью резолюция о прекращении огня. После трехминутного выпуска наступила тишина. Наконец ее нарушил один из солдат: «Я так и не понял - мир или как?»
«Или как», ответил другой. «Может, успеем сбегать домой принять душ».
«Да не, все кончилось», возразил солдат, который возился у большого бульдозера. «И так командование само не знает, чего хочет – неделю говорили, что мы заходим – потом зашли на 24 часа, вышли, то в доме сиди, то по плантациям бегай. Бессмысленно это как-то. Вот оружие, которое находили в домах – разве мы его конфисковали или уничтожали на месте? Нет, мы о нем докладывали выше, и шли дальше. А разве проблема для хизбаллонов, которые там прячутся в бункерах и подвалах, вернуться после нас – и его забрать? Надо было деревни разровнять, чтобы у них хотя бы не было доступа к их запасам. Ребята рассказывали, что когда они уничтожили террориста, он был обезвоженным – наверное, не смог добраться среди развалин до воды. Так их и надо было высушить».
...
Некоторым родственникам надоело изматывающее ожидание у телеприемников – они набрались смелости и доехали до границы.
Помимо жен, безуспешно пытающихся набрать тут номер мужа и оставляющих на автоответчике отчаянные сообщения («Ави, я еле досюда добралась – и ты не отвечаешь?!») – на пограничных дорогах можно столкнуться с самыми странными являниями. Скажем, танкистов у Манары терроризирует развозчик мороженого.
Меж двух рядов танков, на башнях или в тени корпуса которых пытались спать солдаты, резво едет его разноцветный фургончик, с крайне неуместной здесь жизнерадостной песенкой: «Ку-ку, а-га! Хорошее мороженое! Идите сюда, детишки – хорошее мороженое!» Один из солдат не выдерживает. «Да иди ты! Дай поспать! Я готов уже мирный договор с Насраллой подписать, только чтобы тебя отсюда забрали!»
За ним следует легковая машина – в ней некий Мордехай Фридман 67 лет из Иллиноя, который приехал сюда, чтобы помочь солдатам. С утра он готовит порции на кухне в Кирьят-Шмоне, развозит их по бомбоубежищам, а потом отправляется по извилистой дороге вверх, на границу – раздавать солдатам шоколадки. «Я не понимаю, как можно этого не делать», говорит он. «Я благодарен этим ребятам за то, что Израиль все еще остается домом для евреев. Я сам не могу совершить алию по семейным обстоятельствам, но если я могу помочь в мелочах – почему бы и нет? Мотивации у этих ребят и без меня хватает, хотя им приходится нелегко».
Мотивации хватает и у жителей, которые остались на севере, несмотря на бесконечные обстрелы.
«По мне, лучше пусть закончат войну – иначе все это повторится по новой», говорит Моше Лурье, житель мошава Зарит на границе – между Зарит и Штулой боевики Хизбаллы и похитили двух израильских солдат. «Цену этой войны мы уже заплатили – но так ничего и не добились. Мы, жители севера, уже привыкли к обстрелам – и могли потерпеть, сколько надо, чтобы выкорчевать это зло с корнями».
За день до прекращения огня в некоторых городах на севере сирена звучит каждые несколько минут – как будто ракеты «Хизбаллы» решили наказать израильское руководство за самодовольное заявление предыдущего дня, что число катюш, выпущенных по Израилю, сократилось в три раза благодаря расширению наземной операции ЦАХАЛа. Но и израильская армия не сидит сложа руки – над головой не умолкает шум военных самолетов, а на артиллерийских позициях раскаленные жерла пушек не успевают остыть между залпами.
В последние часы перед рассветом нервы солдат уже на пределе: командование северным округом сообщило, что по их прикидкам, Хизбалла попытается расстрелять арсенал ракет по максимуму.
А поскольку в распоряжении боевиков остается еще как минимум несколько тысяч ракет – подобная атака могла бы привести к беспрецедентному количеству жертв. Хизбалла ограничивается тремя сотнями ракет, но солдаты на позициях все равно считают минуты до указанного времени.
6 утра, грохот пушек не прекращается.
Раскаленные снаряды один за другим со свистом прочерчивают над головой красную линию и исчезают на ливанской стороне. 7 утра, уже рассвело, но стрельба не прекращается.
«Резолюция принята, осталась только рассказать про это Хизбалле», говорит один из артиллеристов, подтаскивая к самоходке очередной островерхий снаряд.
«Братишка, ты что, не слышал – прекращение огня вступает в действие только в 8 утра, его отложили на час. Нам надо расстрелять еще 26 снарядов», хлопает его по плечу другой резервист, и идет заваривать кофе.
Кофе ему сварить не удается – на позиции воет сирена, некоторые пушки продолжают стрелять, экипажи прочих разбегаются по танкам.
За минуту до прекращения огня выпускают последний снаряд.
Пятеро солдат взбалтывают бутылки пива, наподобие шаманского- и с криками ликования поливают друг друга пеной. «Свобода! Все, домой, а потом – путешествовать по Южной америке!» - кричит один из них.
Один милуимник вытирает пот со лба рубашкой. Другой молча садится на ящике от снарядов, уставившись на землю перед собой.
Пессимисты скептически наблюдают вспышку веселья, один из них бросает: «Это ненадолго. Но даже один день без того, что ты чувствуешь себя мишенью в тире, того стоит».
На самой границе толпятся резервисты из подразделения «Голани». Трофейные желтые флаги Хизбаллы уже успели упаковать в рюкзаки. «Ялла, домой», говорит один из них. «Какое домой», отвечает мрачный небритый резервист. «Мы проиграли эту войну. Армия оказалась небоеспособной против нескольких тысяч бандитов. Целая дивизия не может поймать двух террористов с противотанковыми ракетами. Они просто методично расстреливают нас – а наша тактика не меняется. Это ловушка – выйти оттуда – ошибка, а оставаться там – кровавая каша. Ну, хотя бы подышим пару дней свежим воздухом и побреемся».
По поводу эффективности работы командования тылом уже было сказано немало – остается лишь добавить последний эпизод. В тот самый день, когда было объявлено о прекращении огня, 3000 жителей севера были отправлены на неделю в гостиницы в центры страны в рамках совместного проекта израильского правительства и еврейского агентства. Немного несвоевременно, но поскольку деньги на это уже были собраны в Америке – не пропадать же добру. На вопрос, зачем это делать после окончания стрельбы, тут же было найдено подходящее объяснение: «Дадим людям возможность отдохнуть после пережитого, чтобы вернуться к мирной жизни с новыми силами».
А пока жители, которые эвакуировались в центр и на юг своими силами – постепенно возвращаются на север. Эти Дахан, мать-одиночка с двумя маленькими дочками – семилетней Скай и четырехлетней Тай – покидает «лагерь Гайдамака» в Ницаним, и возвращается домой в Нагарию. Соседи успели рассказать ей, что «катюша», угодившая в дом, ударила во внешнюю стену здания как раз над ее квартирой на четвертом этаже – но повреждения вроде бы незначительные. Раньше пробки по дороге на север создавали отдыхающие – в эти же дни пробки создают беженцы, которые возвращаются после войны домой. Эти с детьми удается добраться до дома только в половине девятого вечера. Она открывает дверь квартиры и щелкает выключателем – но комната остается темной. Эти звонит в электрокомпанию – и ей сообщают что да, электричество отключили в целях безопасности, поскольку в квартире после падения катюши остались оголенные провода.
Эти наощупь находит еле работающий фонарь аварийного освещения, и при помощи его блеклого света пытается определить масштаб повреждений. Кровать в спальне завалена осколками стекла – окно над ней разбилось вдребезги. В кородоре над головой висят сорванные панели, закрывавшие проводку кондиционера воздуха. В ванной – то же выбитое стекло, раздробленная осколками ракеты плитка, в чудом удержавшейся на месте раковине зияет огромная рваная дыра. «Мама, тут стекло под ногами, пойдем отсюда к бабушке», дрожащим голосом произносит маленькая Тай, которая одной рукой держится за штанину матери, второй прижимает к себе плюшевого медведя.
«Я пытаюсь успокоить их, но я сама боюсь», признается Эти, обнимая девочек. «Повреждения можно починить, но я не уверена, что когда-нибудь еще буду чувствовать себя в безопасности в этом доме. Сегодня мы будем спать у бабушки, тут спать невозможно. Я бы протянула еще несколько дней на юге – не доверяю я этому прекращению огня – эта война закончилась слишком большим воросительным знаком, - и надеюсь, что Хизбалла не устроит нам ночью какого-нибудь неприятного сюрприза. Не знаю, безопасно ли нам вообще спать ночью вне бомбоубежища. Надеюсь, утром настроение будет получше – вызову подрядчиков, чтобы проверили, что тут нужно делать, займусь стиркой – тут стирки набралось недели на две... И посмотрим, можно ли получить за ущерб дому компенсацию».
В эти дни, когда умолкли пушки и чуть развеяло пороховую гарь, линия фронта переместилась в уравление по делам собственности. Двумя днями раньше командиры еще склонялись над картами, разложенными на корпусе танков – а теперь оценщики из управления точно так же вынуждены корпеть над бумагами – тысячами жалоб жителей, имущество которых пострадало при ракетных обстрелах. В основном люди требуют компенсацию за поврежденную машину или разрушенные помещения – но есть и такие, кто требует, например, компенсации за испорченные продукты в холодильнике – мол, холодильник не работал, поскольку электричество временно отключили после падения ракеты неподалеку, и продукты успели испортиться. Чем не прямой ущерб от войны?
По мере увеличения количества жалоб, растут и претензии в адрес управления. Нередко обращения граждан переходят в крики и проклятия.
В импровизированном штабе управления по делам собственности в гостинице «Карлтон» в Нагарии периодически вспыхивают настоящие скандалы. «Я никуда отсюда не уйду, пока вы не решите мою проблему», заявляет Ицик Бено. Помещение, которое он сдает под зубную клинику, пострадало от падения ракеты, и он требует,чтобы здание отремонтировали немедленно. «Я уже три недели пытаюсь получить от вас ответ, а сегодня, после того, как мне наконец назначили встречу – вы говорите мне, что не можете найти мои бумаги? Да я сердечник, мне после шока во время войны пришлось пройти шунтирование, вы меня доведете до еще одного приступа! После всех звонков и писем, вы говорите мне прийти еще через три дня? А кто заплатит компенсацию за потерю рабочих дней зубному врачу, которая снимает у меня помещение?»
«Насралла заплатит», отвечает вконец потерявший терпение оценщик.
«Ах, Насралла!» взвивается Ицик. «Ну, коли так, тогда я, пожалуй, действительно обращусь к Насралле! Если у вас проблемы с рабочей силой, так наймите еще работников! Почему жители, которые и так пострадали от войны, должны терпеть такое отношение? Дело-то грошовое, почему я должен страдать от вас? Я не вор какой и не мошенник».
«Гражданин, мы пытаемся решить вашу проблему», пытается успокоить его другой оценщик, но Ицик все равно срывается на крик. После того, как удается успокоить Ицика, в лобби гостиницы ураганом врывается Даниэла Шукун. «Я мать-одиночка, у меня стекла в доме выбило, и никто и пальцем не шевелит!» кричит она. «А вы занимаетесь только теми, у кого есть связи, а тех, у кого нет денег, бросаете».
Оценщик пытается терпеливо объяснить ей, что поскольку ее не было дома, когда взрывной волной выбило стекла, служба не могла знать о причиненном ей ущербе, но Даниэла продолжает бушевать. «Если кто-то из моих сыновей порежется этими осколками, вы мне за это дорого заплатите!»
Работников гостиницы достают эти крики, и охранник требует, чтобы оценщики покинули помещение. «Это вам не офис. Вы мешаете нашим посетителям», говорит он.
Оценщики складывают свои папки, и уходят. «В конце-концов, это нам понадобится психологическая помощь», говорит один из них. «Мы работаем по 12 часов в сутки, и люди пытаются оказать на нас давление – каждому кажется, что его должны обслужить первым, и прямо сейчас. Поверь мне, уж проще было бы, если бы нас послали оценивать ущерб в Бинт-Джбель. Некоторые пострадавшие намеренно увеличивают ущерб – например, выбивают уцелевшие стекла, чтобы отремонтировать квартиру за счет государства. А поскольку мы получили указание обращаться с ними деликатно – в таких случаях, вместо того, чтобы завести уголовное дело – государство таки раскошеливается».
По приблизительным оценкам, война обошлась Израилю в 25 миллиардов шекелей.
Предприниматели на севере хватаются за голову. Война застала киббуцы и мошавы, где выращивают фрукты, в разгар сбора урожая. После объявления о прекращении огня на полях началась и в садах началась лихорадочная работа в попытке наверстать упущенно. «Мы пытаемся спасти то, что еще можно», говорит Ишай из киббуца Адамит. «До этой недели ущерб яблоневой плантации оценивался в полтора миллиона шекелей. Но за последние два дня сумасшедшей работы нам удалось сократить его на 300 тысяч – это очень ощутимо для нас. Дай Б-г, чтобы успели собрать все».
Города на севере оживают – вернувшиеся из центра жители обнимаются и делятся впечатлениями с соседями, которые только покинули бомбоубежища.
Некоторые по возвращению обнаружили разрушенные дома, прочие – обчищенные шкафы,
- воры тоже воспользовались войной и занятостью полиции.
А покуда жители пострадавших домов
обивают пороги различных ведомств - пляж в Акко уже заполнен загорающими,
в Кирьят-Шмоне продавцы моют уцелевшие витрины и вставляют выбитые стекла,
в уличном кафе в Нагарии официант расставляет стулья. Пожилая женщина, остановившись напротив, наблюдает за его действиями. «Разве война не продолжается?» наконец спрашивает она. «Продолжается, но вроде бы не очень», пожимает он плечами.
