Ходорковский-1, старые записи.
Feb. 1st, 2006 10:53 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mozgovaya"Ходорковский сдает экзамен по швейному делу"... Так недавно был этот суд, кто сейчас помнит :-\
Нашла несколько тогдашних разговоров, после приговора...
Мать Ходорковского, Марина Филипповна
«Я до ареста Мишу долго не видела, он разъезжал много. Потом 2 июля посадили Лебедева».
- Вас испугал этот арест?
«Это уже ничего не меняло. Я испугалась, когда Путин только пришел к власти. Тихие КГБ-шники не бывают. Они бывают незаметные. У меня родители пережили революцию, рассказывали, как сначала все разрешили, а потом всех посадили. Родители были из дворянской семьи, и они мне много рассказывали, что был голод после революции, разруха – потом разрешили НЭП, и на короткое время буквально изобилие настало, зимой стала продаваться клубника – ну вот как у нас сейчас… Рассказывала, как они были полуголодные – и вдруг пошла мать на рынок, и за 30 копеек купила яйца - это было что-то невиданное, они пришли домой, сделали яичницу из десятка яиц, и всю съели. Еще живы были купцы, предприниматели, которые в дореволюционное время этим занимались – а потом всех посадили, расстреляли.
Так что если я при Ельцине еще верила, что у нас что-то может поменяться - он все-таки при всех его недостатках был нормальный человек, - то когда пришел Путин, у меня иллюзий уже не было, я только ждала, в какую форму это выльется. Мне казалось, что снова устроят национализацию, но что сажать будут, не ожидала. Я еще Мише говорила: «Миша, ведь отберут все». А он: «Мам, ну и пусть – ну пойду работать, главный инженер буду или еще кто-нибудь. Все равно буду работать». У него к деньгам было абсолютно легкое отношение. Когда его арестовали, у Наташи Лебедевой дома был обыск. И нам сказали, что к нам пришлют адвоката, чтобы мы не были одни, когда нас придут обыскивать. Пришла адвокат, и говорит: «Знаете, надо все ценное из дома увезти». А я сижу там, что-то читаю, и говорю: «Анна Евгеньевна, без меня пройдите по всему дому, откройте шкафы, и скажите, что у нас ценного». Она ушла. Приходит оторопевшая: «А нечего». Хотите верьте, хотите нет. У него единственное что есть хорошего, это библиотека. А все остальное – встроенная мебель, у Инки висят эти ее кофточки-брючки, шубы у нее нет. Цацки такие, как у всех нас, никакими бриллиантами там не пахнет. Кресла обыкновенные. Ничего нет такого, что можно унести. Трудоголик он был. Единственное что, как-то привезли из-за границы более-менее приличный сервиз.
Я ей говорю: «Слушай, ну хоть сервиз спрячь – все равно вы им никогда не пользуетесь, давай хоть это упакуем». А она: «Да пропади он, этот сервиз!» Она, конечно, вначале была в ужасе. Потом собралась немного».
- После ареста какой реакции вы ожидали от окружающих?
«Честно говоря, я даже об этом не думала. Разве что надеялась, что зарубежье проявит к этому больше нетерпимости. Почему? Я всегда провожу такую аналогию, что в 17-м году, когда началась революция, западные страны, естественно, могли придавить ее в одну минуту. А они были заняты тем, что кому достанется после, и в результате 80 лет имели такого монстра. Я глубоко уверена, что если бы не октябрьская революция, не было бы и Второй Мировой войны. А теперь они делают ту же самую ошибку. Как тут выразилась Латынина, за баллон газа и бочку нефти готовы продать душу. Только они забывают, что теперь у этой же страшной страны еще и атомная бомба есть.
А в России – ну вот, вчера выступал космонавт Гречко – вероятно, образованный человек. Когда какая-то бабка злорадствует, это ладно. Или какая-нибудь Волочкова, которая не знает, что такое нефть и прочее. Но когда космонавт Гречко говорит: «Деньги надо было вкладывать в образование, надо было детям беспризорным помогать» - я думаю - так ты ведь ничего не знаешь, что они делали, так чего болтаешь? Ты ведь уважаемый человек, ты-то что болтаешь? А они просто не хотят знать, сколько денег вкладывали в образовательные программы, в помощь тем самым детям. Вот и Шаинский выступал, он вообще ничего не знал. Говорит, мне задали вопрос – нужно ли платить налоги. Я сказал, нужно. А что надо делать с людьми, которые не платят? Нужно их наказывать? Я сказал, нужно. И все, мне сказали что надо по этой теме подписать письмо. Я, говорит, ничего не имею против Ходорковского, я вообще ничего про это не знаю. Но письмо подмахнул. А остальные - Калягин, естественно, боится за свой театр, потому что ему дотации давать не будут, и вообще, он слишком много Ленина играл. Да еще и то, что сам Путин с ним советуется. Вот даже приезжает он на завод какой – у всех там глаза горят – это же президент. Прикоснулся…
А письмо это - как в 53-м, когда был процесс по «врачам-убийцам» – все абсолютно то же самое, те же письма «деятелей искусства». И вышло это в тот день, когда приезжал какой-то представитель Европарламента к судье Мосгорсуда – по случаю быстренько состряпали это письмо. Ну что на них сердиться? Бывают порядочные люди, бывают непорядочные… Понимаете, людей, которые разобрались в вопросе, но имеют противоположное мнение, их я уважаю. Но люди, которые совершенно ничего не знают… Космонавт Гречко когда-нибудь был у нас, в интернате в Коралово? Космонавт Гречко был в «Открытой России»? Или у Ярмолина что-то узнавал? Как можно осуждать человека, уже сидящего в тюрьме, совершенно не будучи в теме? А вообще, если подумать - Россия имеет ровно то, что заслужила. Если в нашей стране, так пострадавший от НКВД, избирается снова человек оттуда – как мне не жалко народ бедствующий – но он, наверное, это заслужил».
- Друзья как себя повели?
«Недавно вот отмечали его день рождения, приехало много народу, самого разнообразного. Люди сами приезжали. Но вся верхушка ЮКОСовская перестала появляться. Все исчезли. И личные друзья некоторые исчезли, даже крестный исчез, после Мишиного ареста только через две недели позвонил. Боятся, конечно».
- Телефоны у вас прослушиваются?
«Первое время – конечно. Сейчас – ну может, прослушиваются… Я когда снимаю трубку, говорю: «Ребята, я уже все сказала, что хотела, нового не скажу, пленку можете не переводить».
- Как вы относитесь к тем, кто уехал до ареста?
«Я их, конечно не осуждаю, - каждый живет, как может, - но я их вычеркнула из своей жизни. Я вижу, как они «помогли». Это не помогло. Да я и не знаю, что они могли бы сделать. Продали «Московские новости» - зачем? «Новая газета» и «Московские новости» - всего две газеты оставались, которые еще какую-то правду доносят. А тут взять и продать? И семьи Миши и Платона остались тут одни, в полном вакууме».
- Им было бы легче, если бы на скамье подсудимых сидели не двое, а шестеро? Там же против всех практически такие же дела, или даже серьезнее.
«Каждый поступает так, как может. Но раз уж ты там, в безопасности, хоть о семье-то немного подумать можно было? Каждый думает о своем. На западе, если им будет выгодно это дело, они за него возьмутся, не выгодно – не возьмутся… Если с ними будут расплачиваться дешевой нефтью – все так и будет… Конечно, на такие громкие дела сейчас не пойдут. Все как-то смешалось в один клубок. Я когда просыпаюсь, оно на меня наваливается все, и иногда я так себя возьму, за волосы подергаю, чтобы больно было, чтобы прийти в себя. Ну, и начинаю первым делом включать радио. Когда-то меня спросила подруга: «Что ты нервничаешь? Ведь ты хорошо материально устроена». Я говорю: «Да, в материальном плане я не жалуюсь. Но вот ты когда встаешь утром, что делаешь? А я на протяжении всех последних лет сразу включаю телевизор и радио», и чуть услышу: «Сегодня было нападение на…» - сразу все опускается…»
- Суд помимо 9 лет присудил им еще штраф. Не боитесь конфискации имущества?
«Не боюсь. Пускай забирают. Что мне, все это надо? Я все керосином оболью, сожгу и уйду. У нас с мужем в Москве есть двухкомнатная квартира. Борис Моисеевич был зам главного конструктора, я пять лет проработала на этом заводе, жили, как все инженеры.
Начинали в коммуналке, потом купили двухкомнатную квартиру. Меня Кондратьев из НТВ спросил, сколько метров квартира. Я говорю: 46. Он: «Так не бывает». Я говорю: «Ну поехали»… А почему, говорит, вам сын не купил больше? А зачем, говорю, нам больше? Мы там вчетвером жили, а вдвоем тем более хватит. Псина только большая –
у нас была собака, умерла, и я решила что не буду больше собак брать. А тут, перед прошлым мишиным днем рождения, вижу, валяется на дороге овчарка – голодная, обессиленная, с разорванным боком – два шага пройдет, и падает. При рынке где-то прибилась. Тут еще такая жара была… втащили его с водителем в машину, купила на базаре бутылку воды и пластмассовую миску, он всю дорогу пил… Вылечила, все уколы сделали, теперь бандюк такой- назвали его Вольф, а зовем Вован. Так во всех сериалах зовут бандюков».
- А планы какие?
«Ну какие у нас могут быть планы? Стараемся выживать… Дед бъется в отношении лицея, там не только с лицеем – он напрямую ЮКОСу не принадлежит. ЮКОС имел институт по обучению персонала, и наша структура входит в этот институт. Вот, недавно их выгнали из помещения, которое они занимали».
Лицей
«Интернат возник 11 лет назад, мы им занимались с самого
начала. Был здесь когда-то дом отдыха. Здания стояли с 18 века, в домах росли деревья – в общем, была полная разруха. Все эти структуры были в таком состоянии, что нечистоты по оврагу текли в озеро. Свет был с перебоями, газа не было… И этих людей надо было куда-то переселять, потому что молодежь в основном ушла, до деревни Ершово 4.5 километра, даже за хлебом нужно было идти туда… ни телефона, ничего не было. Народ тут жил как дикари какие-то, пьянство жуткое…Огороды тут разводили, коз, коров.
Когда мы открыли лицей, появились первые 25 человек - тут еще бродили эти пьяные рожи, которые кричали: «Мы тут вам все сожжем!» Мы предлагали им идти работать – дворник нужен был, истопник… А они: «Не, мы лучше подождем, пока коммунисты придут, опять будет водка по 3.12 и колбаса по 2.20, а пока после пикников бутылки по лесу пособираем».
Мишка приехал: «Черт с ними, - говорит, - давайте построим им дом». Построили им дом в деревне, дали по 10 соток земли, помогли переехать, а дом теперь отремонтировали и устроили там классы для работников ЮКОСа – у них там была гостиница и учебные классы. В общем, жизнь бурлила, а сейчас тихо… Дети на лето разъехались – у кого бабушка есть, у кого тетушка, а у кого никого нет – кто-то в Анапе в санатории, кто-то тут в лагере «Искра»… 150 детей у нас сейчас, в этом году должны были быть 250. Вообще школу рассчитывали строить на 1000 человек. И логики в развале лицея нет никакой, как и в развале компании, кроме одной – набить свой карман. Никто не думает ни о народе, ни о стране. Мы когда сюда только приезали, местное лестничество страшно боялось: олигархи понаехали, сейчас все вырубят. Ну, потом мы поружились, и когда мы аллейку захотели сделать, они говорят: «Вот эта роща молодая – ее все равно вырубать надо, бери оттуда и делай, что хочешь».
- Откуда дети?
«Администрации нефтяных районов, где работал ЮКОС, присылали сирот, или детей из неполных могодетных семей, детей погибших пограничников… Мало ли несчастий было? То дом в Кисловодске взорвали, то «Норд-Ост», сейчас вот из Беслана 9 человек… Одного вот оттуда сейчас принимаем, у него там мать инвалидом осталась.
Сейчас у нас ограничены средства, а каждый ребенок в общем обходится в 10000 долларов в год… Возраст – от шестого класса и выше… Из бесланских был один с пятого, у него тут сестра – мы решили их не разъединять, посадили его в шестой и занимались с ним индивидуально, и он хорошо закончил год».
- Проблемы с ними есть?
«Со всеми детьми тут проблемы есть, даже с «домашними». Ну ничего, нормально. Есть директор, замдиректор по воспитательной работе, учителя-предметники… А домики спальные – вокруг… Моя роль – прийти в столовую, посмотреть, как кормят, поговорить с детьми, кому чего не хватает. Зовут по имени-отчеству, а вообще я бабушка - у меня 150 внуков. Только вот что дальше – непонятно. Пока на год у нас деньги есть. А что дальше, я не знаю. Миша 90% времени говорит об этом, когда мы встречаемся. Но его убедили, что все будет. Но как я могу напрямую ему что-то сказать, когда там идет запись и все просматривается? Я уже дома перед свиданием сто раз думаю, как ему сказать, чтоб он понял. Если денег не будет, не знаю, что будет с детьми. У кого есть какие-то родственники - наверное, возьмут. А те, у кого нет – отдать их после лицея в детские дома наши? Они не выдержат. Мы поддерживаем связь с одним детским домом в Кирове, который у нас считается хорошим. Там очень сильная директриса, и она нам иногда посылает – нормальная семья, но погибли родители. Она говорит: «Я уже на протяжении многих лет не могу доказать нашим, что держать в одном детском доме девочек, которые с 10 лет проституцией занимаются, и нормальных детей, нельзя, потому что получается обмен опытом». Из окна у них выкидывались дети… Мы еще думали, если что, может, возьмем себе по ребенку».
- Дети говорят об этом?
«Старшие в теме, они все понимают, конечно. Спрашивают. Они же читают Интернет. Они Мишке такие хорошие письма ко дню рождения написали… Мы сделали копии, потому что могут не дойти. Часто не доходят письма. В прошлом году на день рождения они ему 33 письма отправили, ни одно не дошло, хотя детский почерк, написано, что интернат… Раньше их судьбу и после выпуска как-то контролировали, студенты в ЮКОСе подрабатывали – а сейчас останутся только со студенческой стипендией».
- Сюда тоже приходили с обыском?
«Приходили. Иду утром с собакой гулять, вижу, у нас по территории какие-то вооруженные люди ходят. У меня знаете какая мысль была? Что убежал, наверное, какой-нибудь рецидивист - может, в лесу прячется, надо быстрее детей спрятать. А в это время меня встречают, говорят: «С обыском приехали, ты иди, запрись, чтоб не лезли, а то подбросят какие-нибудь наркотики». Я побежала домой, заперлась, занавески задернула – и подглядываю. Через некоторое время подъезжает машина, и работницу спрашивают: «Кто живет в этом доме?» Она: «Не знаю, я только вчера устроилась». Они разозлились: «Что-то тут вообще никто ничего не знает!» Потом еще интересно – думала, к Невзлиным полезут или нет. Если полезут, значит, есть ордер. Я забралась на чердак, взяла бинокль и смотрю – прыгали, прыгали возле окон, но не влезли – значит, нет ордера. Я на всякий случай взяла с собой огнетушитель – если и ко мне полезут. Меня тут спрашивали: «Ты что бы с огнетушителем делала? Струю пустила, или по башке бы дала?» Я говорю: «По обстоятельствам. Я женщина пожилая, живу возле леса, мне никто не представился – лезут, значит, бандиты…»
- Так и вас приписали бы заодно к преступной группировке.
«За что? Старуха сумасшедшая, испугалась. Ну ладно, это все смех, но самое главное – они пришли в магазин, тут у нас при въезде есть. Персонал тут покупает, и дети, которые воспитываются в закрытых учреждениях, они не понимают, сколько что стоит. И у нас он как учебный комбинат – они приходят, помогают продавщице, и учатся. Поэтому там у нас никакого спиртного – йогурт, мороженое, крупа… И вот приходят эти военные, и говорят: «Давай водку». Она: «А у нас водки нет, у нас детское учреждение». Какое, говорят, детское учреждение? Она: «Интернат». Они опешили: «А тут другое какое-то Коралово есть?» Нету. Они даже не знали, куда их послали. «А где водка продается?»,спрашивают. Поехали в деревню, вернулись с водкой, выпили, закусили мороженым и йогуртом – при оружии люди... А у нас директор лицея в то время был генерал. Он сразу спросил, кто у них старший? И говорит: «Парень, ты какого звания? А я генерал, ты учти, что у нас тут 150 детей. Ради Христа, выведи этих с оружием, пьяных, за ворота».
- Что изъяли при обыске?
«Карты и старый сервер. Почему карты? У нас территория большая, много леса, и от нас требуют, конечно, чтобы мы лес держали в порядке. Поэтому мы заказали в биотехническом институте съемку Коралова – чтобы удобно было отмечать, в каком квадрате уже почистили лес. Они карту эту забрали, и не отдали, а она дорого стоит. Висело там старое распоряжение - дворник Иванов должен то-то сделать, техник Петров то-то… И потом, когда-то Юрий Григорьевич, директор лицея, нашел где-то старый сервер. Ну конечно, на нем ничего не было, а он собрался делать музей, потому что у наших детей самая новая компьютерная техника, и они получают повышенное образование в этом плане – а он хотел показать, какая в 97-м была техника, и какая сегодня… А пока руки не дошли, сервер под лестницей лежал, и они его взяли. А вечером мадам Вешнякова сказала: «Такие матерьялы взяли!» Меня вечером дети старшие встретили, говорят: «Мы теперь никому верить не будем, мы же знаем, что взяли, и что они говорят». И потом, у нас еще дети есть из горячих точек – они когда уезжали оттуда, считали, что тут - новая жизнь. А тут как увидели людей в камуфляже – начались истерики. Вызывали психологическую помощь. Один мальчик у нас месяц не мог отойти, лежит, и все. Я: «Андрюш, ну ты что? Болит что-то?» «Да нет, просто кушать не хочется». Медсестра уже сидит, читает ему книжки, а он какой-то вялый… И это самые большие издержки этого дела».
Суд
«Приехал представитель Европарламента, он там сидел 2 или 3 часа. Вышел во время перерыва, и говорит: «Я в ужасе, что же это такое? Почему они в этой клетке? У нас в клетку сажают только серийных маньяков или убийц». Я говорю: «Это вопрос не ко мне, почему в клетке. Вот вы просидели только два часа, и вы уже в ужасе. А почему 11 омоновцев стоят вокруг клетки?». Он говорит: «Я сейчас же лечу, делаю доклад». Я ему говорю: «Вы, сэры, ничего не понимаете, ничего не знаете. Вы судите по тому, что говорит Путин на всяких международных собраниях. Но он говорит для вас, для нас он совершенно другое говорит, а вы этого не понимаете, и не хотите понять. Он же всегда говорил: «ЮКОС разорять не будем, это у нас просто единичная компания такая мерзкая попалась, а все остальные хорошие». А почему? Потому что все остальные платят дань. Откат, как у нас называют. Причем дают это не в федеральный бюджет, а кому-то в чемодан. Это совершенно понятно. Если бы он платил откат, как все, конечно, и не сидел бы… А он говорил: «То, что я должен, я вам дам». А у нас 83% населения слушают только первую и вторую программу. У нас нет других каналов. Они же ничего не знают.
А там такое творилось! Вызывали на суд свидетеля – зам директора уральского филиала института экономики при академии наук. Он стал говорить. Придраться не к чему. Тогда прокурор спрашивает: «А что вы кончили? Есть ли у вас труды по экономике? Может, у вас и награды какие есть? А где подтверждение, что вы профессор?» Он: «Вы знаете, у меня такого подтверждения нет с собой». Он на все вопросы отвечал, но прокурор в таком издевательском тоне вопросы задавал, что тот в конце концов не выдержал: «Слушайте, а ведь вы меня оскорбляете!» А когда читали приговор, судья читает: «Показания свидетеля такого-то не принимаются во внимание, так как он не подтвердил свое звание профессора».
Потом, вызвали начальника финансовой службы, довольно пожилой человек, допрашивают стоя целый день – он стоит, опершись на трибунку – ему даже никто стула не предложил. Он говорит: «Прежде чем я начну говорить, я объясню вам ситуацию, чтобы вам не задавать мне лишних вопросов. Городок у нас маленький, жили мы только за счет предприятий военного комплекса. Когда это все распалось, у нас несколько тысяч людей остались без работы. Потом нам предложили это, мы построили какие-то
заправки, стали работать, платить налоги… Вот отчеты минфина, что все в порядке…»
«А вы знаете, вот вы же получили векселя, а это нельзя было!»
«Да, но в таком-то году это было можно».
«Но только до 31 января».
«А мы последний вексель оплатили 29-го».
«А что, вам разве оплатили векселя?»
«Конечно».
«А зачем вам векселя?»
«А они нам дали процентные, и нам это было очень выгодно».
«А как вы получали эти векселя?»
«Ну как – приехали в Москву, пришли туда…»
«При каких обстоятельствах?»
«Ну зашли в комнату, сели, подписали договор приема-передач…
«А кто подписывал?»
«Финансовая часть нашего города, такие-то люди».
«Так, так…» - и чувствуется, что не знает, что дальше спросить. «А вы пересчитали векселя?»
«Да, пересчитали».
А я сижу и громко так говорю: «Ну, один вексель Ходорковский все-таки украл».
«И куда вы дели эти векселя?»
«В чемодан положили, потом в сейф. У нас городок маленький, все учреждения находятся в одном доме. И бухгалтерия и мой кабинет – рядом».
Потом долго думал, убежал куда-то. Потом вернулся,и снова спрашивает: «А в каких отношениях вы были с главой администрации?»
«Ну я же вам говорил: городок у нас маленький, мы все друг друга знаем, все работаем в одном доме».
«Я вас спрашиваю, в каких вы были с ней отношениях?»
«Ну, работаем вместе, живем в одном городе, в столовой встречаемся».
«А когда вы сюда уезжали, вы с ней разговаривали?»
«Да».
«Где?»
«В коридоре встретились».
«О чем вы с ней говорили?»
«Сказал, что нас вызывают по этому вопросу, поудивлялись, потому что у нас все финансовые документы в порядке были».
«Вы что, не понимаете, о чем я говорю?»
Там кто-то из зала крикнул: «Ну скажи ты уже, что с ней не спал!»
А дед старый, видимо, действительно не понимает, о чем она. И вот в таком безобразии протекал суд.
Потом выступала глава администрации, говорит: «А вы понимаете, что значит 4000 голодных людей? Они получили работу и жилье».
Ее спрашивают: «А что, у вас эти автозаправки действительно были?»
Она: «Как были? Они и есть, они и работают».
А в приговоре потом читает: «Оплачивали векселями, когда это было запрещено.
Точно слепая и глухая. Приговор читали безумное количество времени, но я с большим интересом все слушала. О том, что некоторые вещи читали по нескольку раз, уже и говорить нечего. Все цифры назывались в неденоминированных рублях. Судья не могла прочитать: «Была недоплата налогов в два миллиона. Нет, два миллиарда. Нет, два триллиона». Я: «Слушайте, она не знает следующей цифры». И названий фирм не понимали. «Фирма… фирма… ну в общем, иностранная фирма». А Юганскнефтегаз три дня не могли произнести. Мы пришли домой, Боря говорит: «Ну что там сейчас делает прокурор?» Я: «Учит «Юганскнефтегаз». Понимаете, он сам не писал, там все было написано. А когда он в четвертый раз читал один и тот же документ – на цифры у меня хорошая память…А для людей-то как – тут миллиард, там миллиард…Это было как спектакль. Даже когда перерыв был. Я объявляю: «Антракт»!» - и все смеются. Даже охранники. Охранников постоянно меняли, потому что каждую последующую смену они начинали врубаться, и во время перерыва у клетки толпились: «Михаил Борисович, расскажите» – и он им что-то рассказывает…
Меня когда в первый раз пустили на суд – я его сколько не видела до этого времени – один охранник говорит: «Ну не переживайте вы так, мы же тоже все люди».
Я этим мальчишкам туда все время таскала яблоки. Ну спеназовцы это ладно, милиция.. А самые поганые - это фсбшники. Я ему нарочно говорю: «Кушайте, пожалуйста, не отравленные, как у вас». Он: «Спасибо, я не хочу».
Я приносила газеты, которые дети делают, фотографии – оставляла их там на лавке. К Боре подошел один спецназовец, говорит: «Борис Моисеевич, вы не могли бы мою дочь взять в лицей?» Он: «Ну понимаете, у нас такие-то критерии». Он: «Да у нас многодетная семья, не из Москвы, я два года воевал в Чечне». Он: «Ну приезжайте, привозите документы». Девочка отличная, худющая – год пробыла, поправилась, такая красотка стала… Жена приехала его, судя по одежде – с хлеба на воду перебиваются… Потом подходит второй: «А мою не возьмете?» Боря: «Ребята, да я бы всех взял, но вы же понимаете, что мы живем сейчас на птичьих правах».
Проходит некоторое время, и к Юрию Григорьевичу – директор лицея был – приезжает из кадров мужик. И говорит: «Скажите, а сколько вы денег с него берете за обучение дочки?» Он: «Мы денег не берем». «Ах, вот как. А что вам от него вообще надо?» Он: «А нам ни от кого ничего не надо. Мы детей берем». В общем, он его пытал, потом уехал. Через некоторое время приехал опять. Опять вымучивал: «А почему вы денег не берете?» Походил по лицею, а тут был день лицея, и они выпустили газету – я принесла туда… и вдруг идет один: «Это лицейская газета? А я ведь у вас был». И я поняла, что это тот мужик. После этого он начал всегда со мной здороваться.
На суде отец Миши на нервной почве вытащил из кармана какой-то билетик или бумажечку, мял в руках – тут же подскочили: «Что у вас за бумага?»
Я: «Секретные документы». Не понимаю вообще, почему если он просит принести что-то, я не имею право записать? С памятью-то тоже уже… «Нет, нельзя». Поэтому я клала в машине блокнотик и бумагу, выскакивала из зала, и чтоб не расплескать, быстро-быстро все записывала».
- Даже на Западе те, кто говорят, что суд возмутительный – их смущает в основном «селективное наказание». Мол, виноват он, но виноваты и все остальные. В политическую подоплетку дела мало кто верит.
«А сколько у них в год аудиторских проверок в компании проходило? 2-3 в день… Где-то 550 проверок. Причем как наших органов, так и зарубежных аудиторских… И 10 лет все были такие дураки, говорили, что все правильно? У нас даже председатель счетной палаты Степашин, когда только началось это дело, два раза сказал: «К ЮКОСу у меня претензий нет». Если были нарушения, почему 10 лет все молчали, а в один прекрасный день, после ссоры с Путиным, вдруг вспомнили? Ну не может быть, что за 10 лет никто ничего не выявил. Выступали люди, я же сидела там, аудиторские фирмы, свидетели. А судья сидит, как будто у нее не глаза завязаны, а уши заткнуты пробками. Она слышит только то, что говорит прокуратура. Вне зависимости от того, Миша бы там сидел или дядя Ваня – если бы я там сидела, я бы сказала, что это не суд, а профанация какая-то.
Когда началось дело Пичугина, привели какого-то свидетеля, он даже не смог описать дом Моссовета, где, по его заявлению, было убийство. И после этого конфуза этот свидетель исчез. А сейчас все убийства которые были в Москве на них повесят.
- Протестовать пытались?
«Да там запротестуешь – сразу выгонят из зала суда. С этими омоновцами автобусы приезжали. У нас на улицу выйти нельзя, а там они по 11 человек поставят вокруг клетки, а то Миша с Платоном еще перегрызут клетку, выскочат… В туалет водили в наручниках.
Это уже постепенно охрана расслабилась, когда поняли, что никто никого не убивает. Бывает, охранник сидит, спит – автомат у него короткоствольный уже на полу. А Миша его из клетки толкает, показывает – подбери. А я думаю: «Вдруг упадет сейчас, черт знает, еще сработает?» Но поднять – меня неправильно поймут… Я сижу, на Мишку смотрю – вижу, он дотянулся до охранника, толкает».
- У вас вообще была надежда на благополучный исход?
«Никакой. И мне очень странно, что такой многоопытный товарищ, как Падва, во что-то верил. Слухи ходят такие, что когда Буш был здесь 9-го мая и поднимал эту тему, Путин пообещал ему пять лет условно. Падве об этом сказали, и он в это поверил, хотя Колесников еще до суда сказал: «10 лет». Они что, его ослушаются? Конечно, нет. И если не поможет Европейский суд или Америка, пока у нас у власти КГБ - это окончательный приговор».
Нашла несколько тогдашних разговоров, после приговора...
Мать Ходорковского, Марина Филипповна
«Я до ареста Мишу долго не видела, он разъезжал много. Потом 2 июля посадили Лебедева».
- Вас испугал этот арест?
«Это уже ничего не меняло. Я испугалась, когда Путин только пришел к власти. Тихие КГБ-шники не бывают. Они бывают незаметные. У меня родители пережили революцию, рассказывали, как сначала все разрешили, а потом всех посадили. Родители были из дворянской семьи, и они мне много рассказывали, что был голод после революции, разруха – потом разрешили НЭП, и на короткое время буквально изобилие настало, зимой стала продаваться клубника – ну вот как у нас сейчас… Рассказывала, как они были полуголодные – и вдруг пошла мать на рынок, и за 30 копеек купила яйца - это было что-то невиданное, они пришли домой, сделали яичницу из десятка яиц, и всю съели. Еще живы были купцы, предприниматели, которые в дореволюционное время этим занимались – а потом всех посадили, расстреляли.
Так что если я при Ельцине еще верила, что у нас что-то может поменяться - он все-таки при всех его недостатках был нормальный человек, - то когда пришел Путин, у меня иллюзий уже не было, я только ждала, в какую форму это выльется. Мне казалось, что снова устроят национализацию, но что сажать будут, не ожидала. Я еще Мише говорила: «Миша, ведь отберут все». А он: «Мам, ну и пусть – ну пойду работать, главный инженер буду или еще кто-нибудь. Все равно буду работать». У него к деньгам было абсолютно легкое отношение. Когда его арестовали, у Наташи Лебедевой дома был обыск. И нам сказали, что к нам пришлют адвоката, чтобы мы не были одни, когда нас придут обыскивать. Пришла адвокат, и говорит: «Знаете, надо все ценное из дома увезти». А я сижу там, что-то читаю, и говорю: «Анна Евгеньевна, без меня пройдите по всему дому, откройте шкафы, и скажите, что у нас ценного». Она ушла. Приходит оторопевшая: «А нечего». Хотите верьте, хотите нет. У него единственное что есть хорошего, это библиотека. А все остальное – встроенная мебель, у Инки висят эти ее кофточки-брючки, шубы у нее нет. Цацки такие, как у всех нас, никакими бриллиантами там не пахнет. Кресла обыкновенные. Ничего нет такого, что можно унести. Трудоголик он был. Единственное что, как-то привезли из-за границы более-менее приличный сервиз.
Я ей говорю: «Слушай, ну хоть сервиз спрячь – все равно вы им никогда не пользуетесь, давай хоть это упакуем». А она: «Да пропади он, этот сервиз!» Она, конечно, вначале была в ужасе. Потом собралась немного».
- После ареста какой реакции вы ожидали от окружающих?
«Честно говоря, я даже об этом не думала. Разве что надеялась, что зарубежье проявит к этому больше нетерпимости. Почему? Я всегда провожу такую аналогию, что в 17-м году, когда началась революция, западные страны, естественно, могли придавить ее в одну минуту. А они были заняты тем, что кому достанется после, и в результате 80 лет имели такого монстра. Я глубоко уверена, что если бы не октябрьская революция, не было бы и Второй Мировой войны. А теперь они делают ту же самую ошибку. Как тут выразилась Латынина, за баллон газа и бочку нефти готовы продать душу. Только они забывают, что теперь у этой же страшной страны еще и атомная бомба есть.
А в России – ну вот, вчера выступал космонавт Гречко – вероятно, образованный человек. Когда какая-то бабка злорадствует, это ладно. Или какая-нибудь Волочкова, которая не знает, что такое нефть и прочее. Но когда космонавт Гречко говорит: «Деньги надо было вкладывать в образование, надо было детям беспризорным помогать» - я думаю - так ты ведь ничего не знаешь, что они делали, так чего болтаешь? Ты ведь уважаемый человек, ты-то что болтаешь? А они просто не хотят знать, сколько денег вкладывали в образовательные программы, в помощь тем самым детям. Вот и Шаинский выступал, он вообще ничего не знал. Говорит, мне задали вопрос – нужно ли платить налоги. Я сказал, нужно. А что надо делать с людьми, которые не платят? Нужно их наказывать? Я сказал, нужно. И все, мне сказали что надо по этой теме подписать письмо. Я, говорит, ничего не имею против Ходорковского, я вообще ничего про это не знаю. Но письмо подмахнул. А остальные - Калягин, естественно, боится за свой театр, потому что ему дотации давать не будут, и вообще, он слишком много Ленина играл. Да еще и то, что сам Путин с ним советуется. Вот даже приезжает он на завод какой – у всех там глаза горят – это же президент. Прикоснулся…
А письмо это - как в 53-м, когда был процесс по «врачам-убийцам» – все абсолютно то же самое, те же письма «деятелей искусства». И вышло это в тот день, когда приезжал какой-то представитель Европарламента к судье Мосгорсуда – по случаю быстренько состряпали это письмо. Ну что на них сердиться? Бывают порядочные люди, бывают непорядочные… Понимаете, людей, которые разобрались в вопросе, но имеют противоположное мнение, их я уважаю. Но люди, которые совершенно ничего не знают… Космонавт Гречко когда-нибудь был у нас, в интернате в Коралово? Космонавт Гречко был в «Открытой России»? Или у Ярмолина что-то узнавал? Как можно осуждать человека, уже сидящего в тюрьме, совершенно не будучи в теме? А вообще, если подумать - Россия имеет ровно то, что заслужила. Если в нашей стране, так пострадавший от НКВД, избирается снова человек оттуда – как мне не жалко народ бедствующий – но он, наверное, это заслужил».
- Друзья как себя повели?
«Недавно вот отмечали его день рождения, приехало много народу, самого разнообразного. Люди сами приезжали. Но вся верхушка ЮКОСовская перестала появляться. Все исчезли. И личные друзья некоторые исчезли, даже крестный исчез, после Мишиного ареста только через две недели позвонил. Боятся, конечно».
- Телефоны у вас прослушиваются?
«Первое время – конечно. Сейчас – ну может, прослушиваются… Я когда снимаю трубку, говорю: «Ребята, я уже все сказала, что хотела, нового не скажу, пленку можете не переводить».
- Как вы относитесь к тем, кто уехал до ареста?
«Я их, конечно не осуждаю, - каждый живет, как может, - но я их вычеркнула из своей жизни. Я вижу, как они «помогли». Это не помогло. Да я и не знаю, что они могли бы сделать. Продали «Московские новости» - зачем? «Новая газета» и «Московские новости» - всего две газеты оставались, которые еще какую-то правду доносят. А тут взять и продать? И семьи Миши и Платона остались тут одни, в полном вакууме».
- Им было бы легче, если бы на скамье подсудимых сидели не двое, а шестеро? Там же против всех практически такие же дела, или даже серьезнее.
«Каждый поступает так, как может. Но раз уж ты там, в безопасности, хоть о семье-то немного подумать можно было? Каждый думает о своем. На западе, если им будет выгодно это дело, они за него возьмутся, не выгодно – не возьмутся… Если с ними будут расплачиваться дешевой нефтью – все так и будет… Конечно, на такие громкие дела сейчас не пойдут. Все как-то смешалось в один клубок. Я когда просыпаюсь, оно на меня наваливается все, и иногда я так себя возьму, за волосы подергаю, чтобы больно было, чтобы прийти в себя. Ну, и начинаю первым делом включать радио. Когда-то меня спросила подруга: «Что ты нервничаешь? Ведь ты хорошо материально устроена». Я говорю: «Да, в материальном плане я не жалуюсь. Но вот ты когда встаешь утром, что делаешь? А я на протяжении всех последних лет сразу включаю телевизор и радио», и чуть услышу: «Сегодня было нападение на…» - сразу все опускается…»
- Суд помимо 9 лет присудил им еще штраф. Не боитесь конфискации имущества?
«Не боюсь. Пускай забирают. Что мне, все это надо? Я все керосином оболью, сожгу и уйду. У нас с мужем в Москве есть двухкомнатная квартира. Борис Моисеевич был зам главного конструктора, я пять лет проработала на этом заводе, жили, как все инженеры.
Начинали в коммуналке, потом купили двухкомнатную квартиру. Меня Кондратьев из НТВ спросил, сколько метров квартира. Я говорю: 46. Он: «Так не бывает». Я говорю: «Ну поехали»… А почему, говорит, вам сын не купил больше? А зачем, говорю, нам больше? Мы там вчетвером жили, а вдвоем тем более хватит. Псина только большая –
у нас была собака, умерла, и я решила что не буду больше собак брать. А тут, перед прошлым мишиным днем рождения, вижу, валяется на дороге овчарка – голодная, обессиленная, с разорванным боком – два шага пройдет, и падает. При рынке где-то прибилась. Тут еще такая жара была… втащили его с водителем в машину, купила на базаре бутылку воды и пластмассовую миску, он всю дорогу пил… Вылечила, все уколы сделали, теперь бандюк такой- назвали его Вольф, а зовем Вован. Так во всех сериалах зовут бандюков».
- А планы какие?
«Ну какие у нас могут быть планы? Стараемся выживать… Дед бъется в отношении лицея, там не только с лицеем – он напрямую ЮКОСу не принадлежит. ЮКОС имел институт по обучению персонала, и наша структура входит в этот институт. Вот, недавно их выгнали из помещения, которое они занимали».
Лицей
«Интернат возник 11 лет назад, мы им занимались с самого
начала. Был здесь когда-то дом отдыха. Здания стояли с 18 века, в домах росли деревья – в общем, была полная разруха. Все эти структуры были в таком состоянии, что нечистоты по оврагу текли в озеро. Свет был с перебоями, газа не было… И этих людей надо было куда-то переселять, потому что молодежь в основном ушла, до деревни Ершово 4.5 километра, даже за хлебом нужно было идти туда… ни телефона, ничего не было. Народ тут жил как дикари какие-то, пьянство жуткое…Огороды тут разводили, коз, коров.
Когда мы открыли лицей, появились первые 25 человек - тут еще бродили эти пьяные рожи, которые кричали: «Мы тут вам все сожжем!» Мы предлагали им идти работать – дворник нужен был, истопник… А они: «Не, мы лучше подождем, пока коммунисты придут, опять будет водка по 3.12 и колбаса по 2.20, а пока после пикников бутылки по лесу пособираем».
Мишка приехал: «Черт с ними, - говорит, - давайте построим им дом». Построили им дом в деревне, дали по 10 соток земли, помогли переехать, а дом теперь отремонтировали и устроили там классы для работников ЮКОСа – у них там была гостиница и учебные классы. В общем, жизнь бурлила, а сейчас тихо… Дети на лето разъехались – у кого бабушка есть, у кого тетушка, а у кого никого нет – кто-то в Анапе в санатории, кто-то тут в лагере «Искра»… 150 детей у нас сейчас, в этом году должны были быть 250. Вообще школу рассчитывали строить на 1000 человек. И логики в развале лицея нет никакой, как и в развале компании, кроме одной – набить свой карман. Никто не думает ни о народе, ни о стране. Мы когда сюда только приезали, местное лестничество страшно боялось: олигархи понаехали, сейчас все вырубят. Ну, потом мы поружились, и когда мы аллейку захотели сделать, они говорят: «Вот эта роща молодая – ее все равно вырубать надо, бери оттуда и делай, что хочешь».
- Откуда дети?
«Администрации нефтяных районов, где работал ЮКОС, присылали сирот, или детей из неполных могодетных семей, детей погибших пограничников… Мало ли несчастий было? То дом в Кисловодске взорвали, то «Норд-Ост», сейчас вот из Беслана 9 человек… Одного вот оттуда сейчас принимаем, у него там мать инвалидом осталась.
Сейчас у нас ограничены средства, а каждый ребенок в общем обходится в 10000 долларов в год… Возраст – от шестого класса и выше… Из бесланских был один с пятого, у него тут сестра – мы решили их не разъединять, посадили его в шестой и занимались с ним индивидуально, и он хорошо закончил год».
- Проблемы с ними есть?
«Со всеми детьми тут проблемы есть, даже с «домашними». Ну ничего, нормально. Есть директор, замдиректор по воспитательной работе, учителя-предметники… А домики спальные – вокруг… Моя роль – прийти в столовую, посмотреть, как кормят, поговорить с детьми, кому чего не хватает. Зовут по имени-отчеству, а вообще я бабушка - у меня 150 внуков. Только вот что дальше – непонятно. Пока на год у нас деньги есть. А что дальше, я не знаю. Миша 90% времени говорит об этом, когда мы встречаемся. Но его убедили, что все будет. Но как я могу напрямую ему что-то сказать, когда там идет запись и все просматривается? Я уже дома перед свиданием сто раз думаю, как ему сказать, чтоб он понял. Если денег не будет, не знаю, что будет с детьми. У кого есть какие-то родственники - наверное, возьмут. А те, у кого нет – отдать их после лицея в детские дома наши? Они не выдержат. Мы поддерживаем связь с одним детским домом в Кирове, который у нас считается хорошим. Там очень сильная директриса, и она нам иногда посылает – нормальная семья, но погибли родители. Она говорит: «Я уже на протяжении многих лет не могу доказать нашим, что держать в одном детском доме девочек, которые с 10 лет проституцией занимаются, и нормальных детей, нельзя, потому что получается обмен опытом». Из окна у них выкидывались дети… Мы еще думали, если что, может, возьмем себе по ребенку».
- Дети говорят об этом?
«Старшие в теме, они все понимают, конечно. Спрашивают. Они же читают Интернет. Они Мишке такие хорошие письма ко дню рождения написали… Мы сделали копии, потому что могут не дойти. Часто не доходят письма. В прошлом году на день рождения они ему 33 письма отправили, ни одно не дошло, хотя детский почерк, написано, что интернат… Раньше их судьбу и после выпуска как-то контролировали, студенты в ЮКОСе подрабатывали – а сейчас останутся только со студенческой стипендией».
- Сюда тоже приходили с обыском?
«Приходили. Иду утром с собакой гулять, вижу, у нас по территории какие-то вооруженные люди ходят. У меня знаете какая мысль была? Что убежал, наверное, какой-нибудь рецидивист - может, в лесу прячется, надо быстрее детей спрятать. А в это время меня встречают, говорят: «С обыском приехали, ты иди, запрись, чтоб не лезли, а то подбросят какие-нибудь наркотики». Я побежала домой, заперлась, занавески задернула – и подглядываю. Через некоторое время подъезжает машина, и работницу спрашивают: «Кто живет в этом доме?» Она: «Не знаю, я только вчера устроилась». Они разозлились: «Что-то тут вообще никто ничего не знает!» Потом еще интересно – думала, к Невзлиным полезут или нет. Если полезут, значит, есть ордер. Я забралась на чердак, взяла бинокль и смотрю – прыгали, прыгали возле окон, но не влезли – значит, нет ордера. Я на всякий случай взяла с собой огнетушитель – если и ко мне полезут. Меня тут спрашивали: «Ты что бы с огнетушителем делала? Струю пустила, или по башке бы дала?» Я говорю: «По обстоятельствам. Я женщина пожилая, живу возле леса, мне никто не представился – лезут, значит, бандиты…»
- Так и вас приписали бы заодно к преступной группировке.
«За что? Старуха сумасшедшая, испугалась. Ну ладно, это все смех, но самое главное – они пришли в магазин, тут у нас при въезде есть. Персонал тут покупает, и дети, которые воспитываются в закрытых учреждениях, они не понимают, сколько что стоит. И у нас он как учебный комбинат – они приходят, помогают продавщице, и учатся. Поэтому там у нас никакого спиртного – йогурт, мороженое, крупа… И вот приходят эти военные, и говорят: «Давай водку». Она: «А у нас водки нет, у нас детское учреждение». Какое, говорят, детское учреждение? Она: «Интернат». Они опешили: «А тут другое какое-то Коралово есть?» Нету. Они даже не знали, куда их послали. «А где водка продается?»,спрашивают. Поехали в деревню, вернулись с водкой, выпили, закусили мороженым и йогуртом – при оружии люди... А у нас директор лицея в то время был генерал. Он сразу спросил, кто у них старший? И говорит: «Парень, ты какого звания? А я генерал, ты учти, что у нас тут 150 детей. Ради Христа, выведи этих с оружием, пьяных, за ворота».
- Что изъяли при обыске?
«Карты и старый сервер. Почему карты? У нас территория большая, много леса, и от нас требуют, конечно, чтобы мы лес держали в порядке. Поэтому мы заказали в биотехническом институте съемку Коралова – чтобы удобно было отмечать, в каком квадрате уже почистили лес. Они карту эту забрали, и не отдали, а она дорого стоит. Висело там старое распоряжение - дворник Иванов должен то-то сделать, техник Петров то-то… И потом, когда-то Юрий Григорьевич, директор лицея, нашел где-то старый сервер. Ну конечно, на нем ничего не было, а он собрался делать музей, потому что у наших детей самая новая компьютерная техника, и они получают повышенное образование в этом плане – а он хотел показать, какая в 97-м была техника, и какая сегодня… А пока руки не дошли, сервер под лестницей лежал, и они его взяли. А вечером мадам Вешнякова сказала: «Такие матерьялы взяли!» Меня вечером дети старшие встретили, говорят: «Мы теперь никому верить не будем, мы же знаем, что взяли, и что они говорят». И потом, у нас еще дети есть из горячих точек – они когда уезжали оттуда, считали, что тут - новая жизнь. А тут как увидели людей в камуфляже – начались истерики. Вызывали психологическую помощь. Один мальчик у нас месяц не мог отойти, лежит, и все. Я: «Андрюш, ну ты что? Болит что-то?» «Да нет, просто кушать не хочется». Медсестра уже сидит, читает ему книжки, а он какой-то вялый… И это самые большие издержки этого дела».
Суд
«Приехал представитель Европарламента, он там сидел 2 или 3 часа. Вышел во время перерыва, и говорит: «Я в ужасе, что же это такое? Почему они в этой клетке? У нас в клетку сажают только серийных маньяков или убийц». Я говорю: «Это вопрос не ко мне, почему в клетке. Вот вы просидели только два часа, и вы уже в ужасе. А почему 11 омоновцев стоят вокруг клетки?». Он говорит: «Я сейчас же лечу, делаю доклад». Я ему говорю: «Вы, сэры, ничего не понимаете, ничего не знаете. Вы судите по тому, что говорит Путин на всяких международных собраниях. Но он говорит для вас, для нас он совершенно другое говорит, а вы этого не понимаете, и не хотите понять. Он же всегда говорил: «ЮКОС разорять не будем, это у нас просто единичная компания такая мерзкая попалась, а все остальные хорошие». А почему? Потому что все остальные платят дань. Откат, как у нас называют. Причем дают это не в федеральный бюджет, а кому-то в чемодан. Это совершенно понятно. Если бы он платил откат, как все, конечно, и не сидел бы… А он говорил: «То, что я должен, я вам дам». А у нас 83% населения слушают только первую и вторую программу. У нас нет других каналов. Они же ничего не знают.
А там такое творилось! Вызывали на суд свидетеля – зам директора уральского филиала института экономики при академии наук. Он стал говорить. Придраться не к чему. Тогда прокурор спрашивает: «А что вы кончили? Есть ли у вас труды по экономике? Может, у вас и награды какие есть? А где подтверждение, что вы профессор?» Он: «Вы знаете, у меня такого подтверждения нет с собой». Он на все вопросы отвечал, но прокурор в таком издевательском тоне вопросы задавал, что тот в конце концов не выдержал: «Слушайте, а ведь вы меня оскорбляете!» А когда читали приговор, судья читает: «Показания свидетеля такого-то не принимаются во внимание, так как он не подтвердил свое звание профессора».
Потом, вызвали начальника финансовой службы, довольно пожилой человек, допрашивают стоя целый день – он стоит, опершись на трибунку – ему даже никто стула не предложил. Он говорит: «Прежде чем я начну говорить, я объясню вам ситуацию, чтобы вам не задавать мне лишних вопросов. Городок у нас маленький, жили мы только за счет предприятий военного комплекса. Когда это все распалось, у нас несколько тысяч людей остались без работы. Потом нам предложили это, мы построили какие-то
заправки, стали работать, платить налоги… Вот отчеты минфина, что все в порядке…»
«А вы знаете, вот вы же получили векселя, а это нельзя было!»
«Да, но в таком-то году это было можно».
«Но только до 31 января».
«А мы последний вексель оплатили 29-го».
«А что, вам разве оплатили векселя?»
«Конечно».
«А зачем вам векселя?»
«А они нам дали процентные, и нам это было очень выгодно».
«А как вы получали эти векселя?»
«Ну как – приехали в Москву, пришли туда…»
«При каких обстоятельствах?»
«Ну зашли в комнату, сели, подписали договор приема-передач…
«А кто подписывал?»
«Финансовая часть нашего города, такие-то люди».
«Так, так…» - и чувствуется, что не знает, что дальше спросить. «А вы пересчитали векселя?»
«Да, пересчитали».
А я сижу и громко так говорю: «Ну, один вексель Ходорковский все-таки украл».
«И куда вы дели эти векселя?»
«В чемодан положили, потом в сейф. У нас городок маленький, все учреждения находятся в одном доме. И бухгалтерия и мой кабинет – рядом».
Потом долго думал, убежал куда-то. Потом вернулся,и снова спрашивает: «А в каких отношениях вы были с главой администрации?»
«Ну я же вам говорил: городок у нас маленький, мы все друг друга знаем, все работаем в одном доме».
«Я вас спрашиваю, в каких вы были с ней отношениях?»
«Ну, работаем вместе, живем в одном городе, в столовой встречаемся».
«А когда вы сюда уезжали, вы с ней разговаривали?»
«Да».
«Где?»
«В коридоре встретились».
«О чем вы с ней говорили?»
«Сказал, что нас вызывают по этому вопросу, поудивлялись, потому что у нас все финансовые документы в порядке были».
«Вы что, не понимаете, о чем я говорю?»
Там кто-то из зала крикнул: «Ну скажи ты уже, что с ней не спал!»
А дед старый, видимо, действительно не понимает, о чем она. И вот в таком безобразии протекал суд.
Потом выступала глава администрации, говорит: «А вы понимаете, что значит 4000 голодных людей? Они получили работу и жилье».
Ее спрашивают: «А что, у вас эти автозаправки действительно были?»
Она: «Как были? Они и есть, они и работают».
А в приговоре потом читает: «Оплачивали векселями, когда это было запрещено.
Точно слепая и глухая. Приговор читали безумное количество времени, но я с большим интересом все слушала. О том, что некоторые вещи читали по нескольку раз, уже и говорить нечего. Все цифры назывались в неденоминированных рублях. Судья не могла прочитать: «Была недоплата налогов в два миллиона. Нет, два миллиарда. Нет, два триллиона». Я: «Слушайте, она не знает следующей цифры». И названий фирм не понимали. «Фирма… фирма… ну в общем, иностранная фирма». А Юганскнефтегаз три дня не могли произнести. Мы пришли домой, Боря говорит: «Ну что там сейчас делает прокурор?» Я: «Учит «Юганскнефтегаз». Понимаете, он сам не писал, там все было написано. А когда он в четвертый раз читал один и тот же документ – на цифры у меня хорошая память…А для людей-то как – тут миллиард, там миллиард…Это было как спектакль. Даже когда перерыв был. Я объявляю: «Антракт»!» - и все смеются. Даже охранники. Охранников постоянно меняли, потому что каждую последующую смену они начинали врубаться, и во время перерыва у клетки толпились: «Михаил Борисович, расскажите» – и он им что-то рассказывает…
Меня когда в первый раз пустили на суд – я его сколько не видела до этого времени – один охранник говорит: «Ну не переживайте вы так, мы же тоже все люди».
Я этим мальчишкам туда все время таскала яблоки. Ну спеназовцы это ладно, милиция.. А самые поганые - это фсбшники. Я ему нарочно говорю: «Кушайте, пожалуйста, не отравленные, как у вас». Он: «Спасибо, я не хочу».
Я приносила газеты, которые дети делают, фотографии – оставляла их там на лавке. К Боре подошел один спецназовец, говорит: «Борис Моисеевич, вы не могли бы мою дочь взять в лицей?» Он: «Ну понимаете, у нас такие-то критерии». Он: «Да у нас многодетная семья, не из Москвы, я два года воевал в Чечне». Он: «Ну приезжайте, привозите документы». Девочка отличная, худющая – год пробыла, поправилась, такая красотка стала… Жена приехала его, судя по одежде – с хлеба на воду перебиваются… Потом подходит второй: «А мою не возьмете?» Боря: «Ребята, да я бы всех взял, но вы же понимаете, что мы живем сейчас на птичьих правах».
Проходит некоторое время, и к Юрию Григорьевичу – директор лицея был – приезжает из кадров мужик. И говорит: «Скажите, а сколько вы денег с него берете за обучение дочки?» Он: «Мы денег не берем». «Ах, вот как. А что вам от него вообще надо?» Он: «А нам ни от кого ничего не надо. Мы детей берем». В общем, он его пытал, потом уехал. Через некоторое время приехал опять. Опять вымучивал: «А почему вы денег не берете?» Походил по лицею, а тут был день лицея, и они выпустили газету – я принесла туда… и вдруг идет один: «Это лицейская газета? А я ведь у вас был». И я поняла, что это тот мужик. После этого он начал всегда со мной здороваться.
На суде отец Миши на нервной почве вытащил из кармана какой-то билетик или бумажечку, мял в руках – тут же подскочили: «Что у вас за бумага?»
Я: «Секретные документы». Не понимаю вообще, почему если он просит принести что-то, я не имею право записать? С памятью-то тоже уже… «Нет, нельзя». Поэтому я клала в машине блокнотик и бумагу, выскакивала из зала, и чтоб не расплескать, быстро-быстро все записывала».
- Даже на Западе те, кто говорят, что суд возмутительный – их смущает в основном «селективное наказание». Мол, виноват он, но виноваты и все остальные. В политическую подоплетку дела мало кто верит.
«А сколько у них в год аудиторских проверок в компании проходило? 2-3 в день… Где-то 550 проверок. Причем как наших органов, так и зарубежных аудиторских… И 10 лет все были такие дураки, говорили, что все правильно? У нас даже председатель счетной палаты Степашин, когда только началось это дело, два раза сказал: «К ЮКОСу у меня претензий нет». Если были нарушения, почему 10 лет все молчали, а в один прекрасный день, после ссоры с Путиным, вдруг вспомнили? Ну не может быть, что за 10 лет никто ничего не выявил. Выступали люди, я же сидела там, аудиторские фирмы, свидетели. А судья сидит, как будто у нее не глаза завязаны, а уши заткнуты пробками. Она слышит только то, что говорит прокуратура. Вне зависимости от того, Миша бы там сидел или дядя Ваня – если бы я там сидела, я бы сказала, что это не суд, а профанация какая-то.
Когда началось дело Пичугина, привели какого-то свидетеля, он даже не смог описать дом Моссовета, где, по его заявлению, было убийство. И после этого конфуза этот свидетель исчез. А сейчас все убийства которые были в Москве на них повесят.
- Протестовать пытались?
«Да там запротестуешь – сразу выгонят из зала суда. С этими омоновцами автобусы приезжали. У нас на улицу выйти нельзя, а там они по 11 человек поставят вокруг клетки, а то Миша с Платоном еще перегрызут клетку, выскочат… В туалет водили в наручниках.
Это уже постепенно охрана расслабилась, когда поняли, что никто никого не убивает. Бывает, охранник сидит, спит – автомат у него короткоствольный уже на полу. А Миша его из клетки толкает, показывает – подбери. А я думаю: «Вдруг упадет сейчас, черт знает, еще сработает?» Но поднять – меня неправильно поймут… Я сижу, на Мишку смотрю – вижу, он дотянулся до охранника, толкает».
- У вас вообще была надежда на благополучный исход?
«Никакой. И мне очень странно, что такой многоопытный товарищ, как Падва, во что-то верил. Слухи ходят такие, что когда Буш был здесь 9-го мая и поднимал эту тему, Путин пообещал ему пять лет условно. Падве об этом сказали, и он в это поверил, хотя Колесников еще до суда сказал: «10 лет». Они что, его ослушаются? Конечно, нет. И если не поможет Европейский суд или Америка, пока у нас у власти КГБ - это окончательный приговор».
