(no subject)
Oct. 7th, 2005 03:47 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mozgovayaЕще два разговора из Беслана. Не к годовщине, но по-моему, как раз не к годовщине важнее...
Кладбище делится на две части – новое, и старое. Они практически одного размера. Второе, его еще называют «детским», наполнилось практически за один день.
На нем много объединенных могил, где смерть застыла в памятниках из красного гранита во всех возможных комбинациях –
братья и сестры, муж с женой, мать и четверо детей, и длинная могила Тотиевых – шестеро погибших из одной семьи.
Каждая могила – как маленький храм. Свежие цветы, самые красивые букеты, игрушки, иконки, свечи.
И над ними – фотографии детей. Благоустройство кладбища заканчивали спешно, к годовщине.
Говоря о Беслане, вспоминают матерей погибших, но на этих могилах сидят и отцы. Касполата Рамонова так и вовсе прозвали здесь «светлячком» - по ночам он ходит с пакетом свечей и зажигает свечи на могилах погибших детей. «Ты не забыл вчера моего сына? – спрашивает одна женщина с покрытой головой, проходя мимо могилы дочери Касполата, 16-летней Марианны. «Обижаешь, - говорит он. – Как я могу забыть?»
Около 9 часов вечера Касполат начинает выпроваживать матерей с кладбища.
«Сначала я пытаюсь делать это деликатно, иногда могу даже анекдот рассказать, чтобы вывести их из транса, - говорит он. – Некоторые матери просто живут на могиле. Вон Ингира, у нее погиб сын, Азамат – раньше она была белой, полной женщиной, а после этого года на кладбище почернела вся от солнца, высохла – мы ее зовем «Негра». Я им говорю: «Подумайте о детях, которые у вас остались дома», а они: «Нам уже все равно».
У самого Касполата дома остались двое детей – но он не может сидеть дома. «Я схожу с ума, начинаю лезть на стены. Только здесь я немного успокаиваюсь. Я не знаю, как жить дальше. Если бы Марианна выжила, я бы, не раздумывая, посадил всю семью в машину, и увез бы их отсюда. А теперь я прикован к этой земле навеки».
1 сентября 2004 года все трое детей пошли в школу. У Марианны была возможность убежать из двора, но она бросилась в школу за младшими.
13-летнюю Диану схватила за руку террористка, сказав: «Ты пойдешь со мной» - но Диана вырвала руку и побежала. Один из боевиков выпустил ей обойму в спину, но промахнулся.
8-летний Аюрбек был тяжело ранен осколками. После лечения в местной больнице у него началась гангрена, и только московские врачи сумели спасти ему ноги.
«Он страдал от жутки болей, но ни разу не заплакал, - вспоминает отец. – Перенес две тяжелые операции, и каждый раз, когда ему делали перевязку и скоблили кость, пока не прошла гангрена, это было как операция. Он ничего не хотел – ни еды, ни игрушек, ничего. Первый раз он заплакал, когда я сказал ему, что нашей Марианны не стало. Она была ему как мать, вечно возилась с ним. Я даже не пытался его успокоить. С тех пор он об этом не разговаривает, не хочет. И по сей день боится врачей. Когда у него болит нога, он никогда в этом не признается, говорит: «Папа, я устал, посижу немного».
«Ему всего 9 лет, и иногда хочется поиграть с ним, как с ребенком, - говорит отец. – А он ведет себя как взрослый. Моему соседу, у которого сын погиб в зале у него на глазах, он сказал, что его там не видел. Я его спросил: «Сынок, ты уверен, что правильно поступил?» «Да, папа. Ему больнее будет, если я скажу, как это было». Это ненормально. Маленькие дети в один день стали взрослыми, чтобы не сказать стариками. Только один раз я увидел, как он выходил из подъезда с футбольным мячом. Я его спрашиваю: «Ты куда?» Он: «Пап, в футбол поиграть немного». «Тебе же нельзя, ты же знаешь». У него после гангрены тонкая кость в ноге, от малейшего удара просто рассыплется». Он заплакал, положил мяч, пошел, сел на лавку. А у меня сердце разрывалось».
«После штурма здесь ни лекарств не было, ничего. Все обман, показуха. Послушать новости, так на каждого пострадавшего тут по 5 психологов. Но их почти никто не видит, потому что они сидят в больнице и ждут, когда к ним придут, а этого не будет. Наш министр здравоохранения сказал мне: «Вот, вчера наш психолог приняла 8 человек». Я попросил показать список, он отказался. Все на бумаге, для отчетности».
Охрана, окружающая кладбище, уважительно здороваются с Рамоновым. Здесь он вроде легенды – в первый день, услышав о захвате заложников, он помчался с ружьем к школе, и успел застрелить одного боевика. Второй был на мушке, но тут Рамонова остановили – боевики заявили, что за каждого убитого боевика будут расстреливать 50 заложников, за каждого раненного – по 20. Касполату пришлось отложить ружье. По сей день он не уверен, что поступил правильно. Пару дней назад он почистил ружье, и начал размышлять о мести.
«После того, как я понял, что никто здесь не будет наказан, я начал думать, с кого начать – с боевиков в Чечне или с нашей мрази здесь, которые ничего не делали, а теперь получают награды. Силы безопасности республики сделали все, чтобы эта трагедия случилась. 26 августа у них уже были сведения о грузовике с боевиками, который направляется в Северную Осетию. Рекомендация была перекрыть границу с Ингушетией, а сделано было ровно противоположное – сняли даже обычный наряд милиции у школы, - он сжимает кулаки. – И если виновные не будут наказаны, это придется сделать нам. Мне уже терять нечего, о моей семье могут позаботиться друзья. Люди тут обвиняли во всем ингушей, потому что среди террористов были ингуши, и грузовик приехал из Ингушетии. Я объяснял им, что нет смысла начинать войну, чтобы страдали ни в чем не повинные люди. У меня есть двое друзей-чеченцев, они мне как братья, они говорят: «Пока мы живы, мы будем преследовать убийц Марианны». Моего сына в Москве спас врач-ингуш. Поэтому у этих подонков, которые захватили школы, нет национальности».
…
В отличие от него, Игорь Кулов как раз считает, что у подонков есть национальность. Он ненавидит чеченцев, и считает, что это только начало войны.
«Мы тут единственная христианская республика, и если Кавказ заполыхает – первыми сметут нас. Да и не сбежишь никуда – в России мы же «лица кавказской национальности». А чеченцы уже доказали, что они ни перед чем не остановятся. Раньше для мужчин там было позором обижать женщин и детей. Тут все изменилось. Одна женщина-психолог мне говорит: «Я не знаю, что с людьми делать. Тут массовый психоз». И дети уже не те жети, что раньше, у них какие-то страшные игры».
Игорь с женой всегда мечтали о большой семье. Но судьба оказалась жестока: дочь Кристина погибла при родах, сын Тимур – через месяц после рождения. Когда им с Жанной наконец удалось завести троих детей, они были счастливы.
1 сентября в школу пошли двое сыновек – Алан и Олег, один в четвертый, второй в пятый класс. В школу их отвел дедушка, и пошел домой. Родители были на работе. «Через 15 минут после звонка я уже был у школы, - рассказывает Игорь. – Там уже была куча милиционеров, которые палили куда попало и больше занимались не боевиками, а попытками удержать родителей от штурма школы. После взрывов на третий день, в школу бежали те же родители. Мы вытаскивали оттуда раненых, и возвращались, а террористы нас обстреливали. Своих детей я там не искал, мы вытаскивали всех, кого могли. Но пожар был таким сильным, что многих просто не успели вытащить, они сгорели там заживо. Я ненавижу этих террористов, которые не остановились перед тем, что перед ними дети. Они сказали моему сыну: «Вы здесь кайфуете, а в Чечне война идет, поэтому вы здесь все сдохнете».
Тело Олега Игорь нашел только 7 сентября.
«Мы каждый день бегали по больницам, и родственники помогали. Спискам я не доверял, ходил по палатам, вглядывался в лица детей. Каждый день в морг ходил, но его нигде не было».
Жребий и в те страшные дни сыграл с Игорем жестокую шутку.
«6 сентября в новостях по телевидению Маргарита Симонян сообщила, что во Владикавказе в больнице лежит мальчик, который никого не узнает, рядом с ним никого нет. Помнит только, что его зовут Олег, а старшего брата – Алан. Я был уверен, что это мой мальчик. Помчался в больницу. А там лежал другой мальчик, и рядом с ним сидела женщина. «Это мой сын, и я тут с ним с первого дня, - сказала она. – Я не знаю, почему по телевидению так сказали. Его зовут Олег, а сына – Алан». В тот момент я потерял надежду его найти живым. И на следующий день нашел его в морге. Не знаю, почему не сразу всех туда привезли. На нем сгорела вся одежда, остался только карман, в котором был крестик. По этому крестику я его узнал.
Второй сын, Алан, был тяжело ранен – один из осколков проник глубоко в мозг, на голове зияла огромная открытая рана.
«В ростовской больнице отказались его оперировать, сказали, он и так инвалид, и после второй мировой многие жили с осколками, - говорит Игорь. – Но я решил рискнуть, обратился в Красный крест, и они помогли выйти на клинику в Германии, которая сделала ему эту операцию, и даже закрыли рану на голове, где не оставалось кости. По сей день Алан даже дома не снимает кепку – стесняется шрамов.
«В России ему говорили – «останешься инвалидом, живи так» - а в Германии врачи сказали: «Поправишься – сможешь даже спортом заниматься», - говорит отец.
Правда, в спине, у позвоночника, остался еще один осколок, но родители решили, что одной операции пока достаточно.
На траурные мероприятия семья Куловых не ходит, и Олега они предпочли похоронить не на общем кладбище, а на фамильном участке. «Как-то утром мы пришли на могилу, а там венок лежал – «от государства Израиль», - говорит Жанна. – Это очень трогательно было, что кто-то помнит. За этот год мы встретили много хороших людей».
В комитете матерей они тоже не состоят.
«Мы год провели в больницах, нам не до взаимных обвинений было и не до поиска виновных – живого сына поднимать надо было. – говорит Игорь. – А сын, даже когда мы были в Германии, извелся весь, хотел поскорее вернуться к друзьям в Беслане».
В школе номер 1 вместе они были всего один раз. У Жанны был нервный срыв, и больше они туда не ходили.
«Для людей здесь весь год – траур. Каждый день одни и те же разговоры, соболезнования. То, что вокруг так много пострадавших, никому не помогает – у каждого свое горе. Мой сосед, Вадик Болоев, остался там с двумя дочерьми. Раньше у нас по вечерам вечело было, гости – теперь пусто, темно. Люди, которые потеряли всю семью, уехали – кто в Сочи, кто в Москву… Некоторые бесланцы, несмотря на то, что в одном городе живем, тоже не могут нас понять. Они считают, что родители погибших детей сошли с ума.
А я себе поклялся, что я сделаю все, чтобы мои выжившие дети будут счастливы. Я сделаю для этого все. Я никогда ни у кого не просил помощи, и тут не буду стоять в очереди за гуманитарной помощью. До теракта я как-то мог прокормить семью, смогу и сейчас. Обидно только – когда я услышал, как в Германии помогают людям, государство помогает… Здесь ты со своими проблемами сам разбираешься. Нет денег – нет лекарств. Не хочешь умереть на каталке – плати. Государство выдало за убитых по 3000 долларов, прочая часть компенсации – пожертвования из-за границы».
«Я в этот зал как-то сам заходил, цветы приносил, - вспоминает Игорь. – От этого места веет чем-то страшным, нездоровым. Пусть там парк разобьют, церковь или памятник. Я не хочу, чтобы там оставался этот зал, где они погибли».
Это памятник жертвам Беслана во Владикавказе, говорят, сделан по макету детей из Беслана.
Кладбище делится на две части – новое, и старое. Они практически одного размера. Второе, его еще называют «детским», наполнилось практически за один день.
На нем много объединенных могил, где смерть застыла в памятниках из красного гранита во всех возможных комбинациях –
братья и сестры, муж с женой, мать и четверо детей, и длинная могила Тотиевых – шестеро погибших из одной семьи.
Каждая могила – как маленький храм. Свежие цветы, самые красивые букеты, игрушки, иконки, свечи.
И над ними – фотографии детей. Благоустройство кладбища заканчивали спешно, к годовщине.
Говоря о Беслане, вспоминают матерей погибших, но на этих могилах сидят и отцы. Касполата Рамонова так и вовсе прозвали здесь «светлячком» - по ночам он ходит с пакетом свечей и зажигает свечи на могилах погибших детей. «Ты не забыл вчера моего сына? – спрашивает одна женщина с покрытой головой, проходя мимо могилы дочери Касполата, 16-летней Марианны. «Обижаешь, - говорит он. – Как я могу забыть?»
Около 9 часов вечера Касполат начинает выпроваживать матерей с кладбища.
«Сначала я пытаюсь делать это деликатно, иногда могу даже анекдот рассказать, чтобы вывести их из транса, - говорит он. – Некоторые матери просто живут на могиле. Вон Ингира, у нее погиб сын, Азамат – раньше она была белой, полной женщиной, а после этого года на кладбище почернела вся от солнца, высохла – мы ее зовем «Негра». Я им говорю: «Подумайте о детях, которые у вас остались дома», а они: «Нам уже все равно».
У самого Касполата дома остались двое детей – но он не может сидеть дома. «Я схожу с ума, начинаю лезть на стены. Только здесь я немного успокаиваюсь. Я не знаю, как жить дальше. Если бы Марианна выжила, я бы, не раздумывая, посадил всю семью в машину, и увез бы их отсюда. А теперь я прикован к этой земле навеки».
1 сентября 2004 года все трое детей пошли в школу. У Марианны была возможность убежать из двора, но она бросилась в школу за младшими.
13-летнюю Диану схватила за руку террористка, сказав: «Ты пойдешь со мной» - но Диана вырвала руку и побежала. Один из боевиков выпустил ей обойму в спину, но промахнулся.
8-летний Аюрбек был тяжело ранен осколками. После лечения в местной больнице у него началась гангрена, и только московские врачи сумели спасти ему ноги.
«Он страдал от жутки болей, но ни разу не заплакал, - вспоминает отец. – Перенес две тяжелые операции, и каждый раз, когда ему делали перевязку и скоблили кость, пока не прошла гангрена, это было как операция. Он ничего не хотел – ни еды, ни игрушек, ничего. Первый раз он заплакал, когда я сказал ему, что нашей Марианны не стало. Она была ему как мать, вечно возилась с ним. Я даже не пытался его успокоить. С тех пор он об этом не разговаривает, не хочет. И по сей день боится врачей. Когда у него болит нога, он никогда в этом не признается, говорит: «Папа, я устал, посижу немного».
«Ему всего 9 лет, и иногда хочется поиграть с ним, как с ребенком, - говорит отец. – А он ведет себя как взрослый. Моему соседу, у которого сын погиб в зале у него на глазах, он сказал, что его там не видел. Я его спросил: «Сынок, ты уверен, что правильно поступил?» «Да, папа. Ему больнее будет, если я скажу, как это было». Это ненормально. Маленькие дети в один день стали взрослыми, чтобы не сказать стариками. Только один раз я увидел, как он выходил из подъезда с футбольным мячом. Я его спрашиваю: «Ты куда?» Он: «Пап, в футбол поиграть немного». «Тебе же нельзя, ты же знаешь». У него после гангрены тонкая кость в ноге, от малейшего удара просто рассыплется». Он заплакал, положил мяч, пошел, сел на лавку. А у меня сердце разрывалось».
«После штурма здесь ни лекарств не было, ничего. Все обман, показуха. Послушать новости, так на каждого пострадавшего тут по 5 психологов. Но их почти никто не видит, потому что они сидят в больнице и ждут, когда к ним придут, а этого не будет. Наш министр здравоохранения сказал мне: «Вот, вчера наш психолог приняла 8 человек». Я попросил показать список, он отказался. Все на бумаге, для отчетности».
Охрана, окружающая кладбище, уважительно здороваются с Рамоновым. Здесь он вроде легенды – в первый день, услышав о захвате заложников, он помчался с ружьем к школе, и успел застрелить одного боевика. Второй был на мушке, но тут Рамонова остановили – боевики заявили, что за каждого убитого боевика будут расстреливать 50 заложников, за каждого раненного – по 20. Касполату пришлось отложить ружье. По сей день он не уверен, что поступил правильно. Пару дней назад он почистил ружье, и начал размышлять о мести.
«После того, как я понял, что никто здесь не будет наказан, я начал думать, с кого начать – с боевиков в Чечне или с нашей мрази здесь, которые ничего не делали, а теперь получают награды. Силы безопасности республики сделали все, чтобы эта трагедия случилась. 26 августа у них уже были сведения о грузовике с боевиками, который направляется в Северную Осетию. Рекомендация была перекрыть границу с Ингушетией, а сделано было ровно противоположное – сняли даже обычный наряд милиции у школы, - он сжимает кулаки. – И если виновные не будут наказаны, это придется сделать нам. Мне уже терять нечего, о моей семье могут позаботиться друзья. Люди тут обвиняли во всем ингушей, потому что среди террористов были ингуши, и грузовик приехал из Ингушетии. Я объяснял им, что нет смысла начинать войну, чтобы страдали ни в чем не повинные люди. У меня есть двое друзей-чеченцев, они мне как братья, они говорят: «Пока мы живы, мы будем преследовать убийц Марианны». Моего сына в Москве спас врач-ингуш. Поэтому у этих подонков, которые захватили школы, нет национальности».
…
В отличие от него, Игорь Кулов как раз считает, что у подонков есть национальность. Он ненавидит чеченцев, и считает, что это только начало войны.
«Мы тут единственная христианская республика, и если Кавказ заполыхает – первыми сметут нас. Да и не сбежишь никуда – в России мы же «лица кавказской национальности». А чеченцы уже доказали, что они ни перед чем не остановятся. Раньше для мужчин там было позором обижать женщин и детей. Тут все изменилось. Одна женщина-психолог мне говорит: «Я не знаю, что с людьми делать. Тут массовый психоз». И дети уже не те жети, что раньше, у них какие-то страшные игры».
Игорь с женой всегда мечтали о большой семье. Но судьба оказалась жестока: дочь Кристина погибла при родах, сын Тимур – через месяц после рождения. Когда им с Жанной наконец удалось завести троих детей, они были счастливы.
1 сентября в школу пошли двое сыновек – Алан и Олег, один в четвертый, второй в пятый класс. В школу их отвел дедушка, и пошел домой. Родители были на работе. «Через 15 минут после звонка я уже был у школы, - рассказывает Игорь. – Там уже была куча милиционеров, которые палили куда попало и больше занимались не боевиками, а попытками удержать родителей от штурма школы. После взрывов на третий день, в школу бежали те же родители. Мы вытаскивали оттуда раненых, и возвращались, а террористы нас обстреливали. Своих детей я там не искал, мы вытаскивали всех, кого могли. Но пожар был таким сильным, что многих просто не успели вытащить, они сгорели там заживо. Я ненавижу этих террористов, которые не остановились перед тем, что перед ними дети. Они сказали моему сыну: «Вы здесь кайфуете, а в Чечне война идет, поэтому вы здесь все сдохнете».
Тело Олега Игорь нашел только 7 сентября.
«Мы каждый день бегали по больницам, и родственники помогали. Спискам я не доверял, ходил по палатам, вглядывался в лица детей. Каждый день в морг ходил, но его нигде не было».
Жребий и в те страшные дни сыграл с Игорем жестокую шутку.
«6 сентября в новостях по телевидению Маргарита Симонян сообщила, что во Владикавказе в больнице лежит мальчик, который никого не узнает, рядом с ним никого нет. Помнит только, что его зовут Олег, а старшего брата – Алан. Я был уверен, что это мой мальчик. Помчался в больницу. А там лежал другой мальчик, и рядом с ним сидела женщина. «Это мой сын, и я тут с ним с первого дня, - сказала она. – Я не знаю, почему по телевидению так сказали. Его зовут Олег, а сына – Алан». В тот момент я потерял надежду его найти живым. И на следующий день нашел его в морге. Не знаю, почему не сразу всех туда привезли. На нем сгорела вся одежда, остался только карман, в котором был крестик. По этому крестику я его узнал.
Второй сын, Алан, был тяжело ранен – один из осколков проник глубоко в мозг, на голове зияла огромная открытая рана.
«В ростовской больнице отказались его оперировать, сказали, он и так инвалид, и после второй мировой многие жили с осколками, - говорит Игорь. – Но я решил рискнуть, обратился в Красный крест, и они помогли выйти на клинику в Германии, которая сделала ему эту операцию, и даже закрыли рану на голове, где не оставалось кости. По сей день Алан даже дома не снимает кепку – стесняется шрамов.
«В России ему говорили – «останешься инвалидом, живи так» - а в Германии врачи сказали: «Поправишься – сможешь даже спортом заниматься», - говорит отец.
Правда, в спине, у позвоночника, остался еще один осколок, но родители решили, что одной операции пока достаточно.
На траурные мероприятия семья Куловых не ходит, и Олега они предпочли похоронить не на общем кладбище, а на фамильном участке. «Как-то утром мы пришли на могилу, а там венок лежал – «от государства Израиль», - говорит Жанна. – Это очень трогательно было, что кто-то помнит. За этот год мы встретили много хороших людей».
В комитете матерей они тоже не состоят.
«Мы год провели в больницах, нам не до взаимных обвинений было и не до поиска виновных – живого сына поднимать надо было. – говорит Игорь. – А сын, даже когда мы были в Германии, извелся весь, хотел поскорее вернуться к друзьям в Беслане».
В школе номер 1 вместе они были всего один раз. У Жанны был нервный срыв, и больше они туда не ходили.
«Для людей здесь весь год – траур. Каждый день одни и те же разговоры, соболезнования. То, что вокруг так много пострадавших, никому не помогает – у каждого свое горе. Мой сосед, Вадик Болоев, остался там с двумя дочерьми. Раньше у нас по вечерам вечело было, гости – теперь пусто, темно. Люди, которые потеряли всю семью, уехали – кто в Сочи, кто в Москву… Некоторые бесланцы, несмотря на то, что в одном городе живем, тоже не могут нас понять. Они считают, что родители погибших детей сошли с ума.
А я себе поклялся, что я сделаю все, чтобы мои выжившие дети будут счастливы. Я сделаю для этого все. Я никогда ни у кого не просил помощи, и тут не буду стоять в очереди за гуманитарной помощью. До теракта я как-то мог прокормить семью, смогу и сейчас. Обидно только – когда я услышал, как в Германии помогают людям, государство помогает… Здесь ты со своими проблемами сам разбираешься. Нет денег – нет лекарств. Не хочешь умереть на каталке – плати. Государство выдало за убитых по 3000 долларов, прочая часть компенсации – пожертвования из-за границы».
«Я в этот зал как-то сам заходил, цветы приносил, - вспоминает Игорь. – От этого места веет чем-то страшным, нездоровым. Пусть там парк разобьют, церковь или памятник. Я не хочу, чтобы там оставался этот зал, где они погибли».
Это памятник жертвам Беслана во Владикавказе, говорят, сделан по макету детей из Беслана.
