mozgovaya | (no subject)

Охад Нахарин. По-моему, лучший израильский хореограф, и просто хороший друг.

Чуть полноватый
молодой человек с длинной рыжей косой молча выходит на темную сцену, держа под
мышкой маленький телевизор. На экране, развернутом к зрителю, маячит его же
физиономия. Со страшным французским акцентом он значительно произносит
отрывистые фразы: «А сейчас вы увидите произведение Хумус, - не Ххумус, а hумус.
Исполняется девушками труппы. Часть
произведения исполняется девушками в положении лежа на полу. Все девушки
двигаются вместе. Все время. С вами был Стефан Ферри. Стефан Ферри – это я».

Пока танец еще
не начался, зал хихикает. Не сильно задумываясь о том, что под «humus»ом
подразумевается не «растертый в однородную массу и заправленный оливковым маслом турецкий горох»,
а «почва» на латыни.

Впрочем, хореографу
Охаду Нахарину не привыкать к ошибочным интерпретациям его находок. Тем более
что он, как истый сторонник постмодернизма, считает, что ложных интерпретаций
не бывает.

В последнем
произведении «Три», все опять по-новому - и опять очень по-нахариновски. То
есть – параллельно плавному танцу, почти
по канону балетного «станка» - какие-то
невероятные, дикие телодвиждения, которые человеческое тело, кажется, воспроизвести
просто не в состоянии. И звуки. Это вам не стройные балерины в пачках, которые
танцуют где-то там на далекой сцене, и любоваться ими можно, как лебедями (не слишком задумываясь о
том, что у этих прекрасных птиц могут быть, к примеру, птичьи блохи).
Ребята из ансамбля «Бат-Шева», одетые в простые майки и штаны, как сейчас с
улицы, - поливают зрителя своим потом почти буквально. И не всегда расслабишься
на кресле, наблюдая за действом – то открываешь рот от восхищения, то вжимаешься
в стул от невыносимого ощущения тоски и одиночества, хотя по сцене мечутся все
17 танцоров.

При встрече
Нахарин всей невозмутимостью своего вида показывает, что облегчать мне работу и
вот так на раз объяснять, что творится у него в голове, он не собирается. Более
того – он просто молчит.

«Я часто молчу,
- наконец он меняет гнев на милость. – Иногда сидим с друзьями, молча, минут по
10, и просто хорошо вместе. А разговор – это как хореография. Из чего-то
большого, абстрактного, приходится делать выжимки, концентрат, и что-то
неизбежно уходит. Получается, что я вру на интервью – скажешь одно, но оно
может быть с той же вероятностью заменено чем-то другим».

…

Родился Охад в 52-м году в кибуце Мизра, том самом,
который торгует некошерной колбасой. Правда, когда ему было 5 лет, семья
переехала в Тивон, и киббуцных свиней он помнит довольно смутно.

Мать Цофия была учительницей танцев. Отец, Элиав, актером
и психологом. («Красивые люди. Гораздо красивее меня»).

В детстве вместо танцев он занимался акробатикой и
музыкой. В начальной школе писал стихи. Танцевать начал по всем меркам поздно –
в 22 года.

«Мама позвонила в «Бат-Шеву», сказала: «Мой сын хочет
танцевать», - вспоминает Охад. – Они пригласили меня на занятие с их танцорами
– и оставили. А через месяц я уже участвовал в репетициях ансамбля. Почему? Думаю, мне повезло прежде всего с телом – оно досталось
мне от родителей, - сильное, гибкое, с
хорошей координацией. Да и у учителей
всегда было ко мне особое отношение – наверное, потому, что я менялся у них на
глазах. Очень часто как раз танцоры, которые давно этим занимаются, слишком автоматизированные,
что ли. Трудно у них что-то изменить, все слишком поставлено».

В 75-м в Израиль
приехала Марта Грэм, поработать с основанной ею в свое время «Бат-Шевой» - и
новичок Нахарин неожиданно получил первое соло.

Марта предложила
ему присоединиться к ее нью-йоркской труппе, и он согласился, и там же получил
стипендию на обучение в престижной нью-йоркской школе искусств «Джулиард». После окончания учебы он работал
в экспериментальных ансамблях, год танцевал в труппе Мориса Бежара в Брюсселе.

А в 1978 году он
встретил свою будущую жену, Мари Кадживара, молодую японку из Америки,
прозванную к тому времени одним из ярких талантов современного балета. Мари танцевала
в труппе Алвина Айли. В 78-м Айли приехал в Израиль поработать с ансамблем
«Бат-Дор», Кадживара была его ассистенткой. Нахарин тоже ненадолго вернулся в
Израиль, танцевать с «Бат-Дор» в качестве гостя. Они столкнулись в лифте, он заговорил
с ней, вечером они встретились в доме общего друга, и через неделю решили жить
вместе. 4 месяца спустя они
поженились в Нью-Йорке, продолжая работать каждый сам по себе. Но в 1980-м Охад
попробовал свои силы уже в качестве хореографа в студии Казуко Хирабаши в
Нью-Йорке, а в 1984-м он вместе с Мари основал там труппу Охада Нахарина. В
1990-м году, когда Охаду предложили пост художественного руководителя «Бат-Шевы»,
он перебрался в Тель-Авив – и Мари поехала за ним.

Энергично
взявшись за дело, Нахарин рывком выдернул ансамбль из творческого застоя. В
дело шло все - рок-группы, клипы, барабаны, игра с освещением, пение танцоров,
импровизации, юмор, и ритм, ритм. Публика была в восторге.

Да в общем,
названия работ Нахарина говорят сами за себя – «Мамонты», «Вирус Охада
Нахарина», «Моисей», «Цитаты 1-9», «Саботаж бэби», «Два рассказа», «Яг»,
«Каамос», «Анафаза», «Потоп», «Перпетуум», «Кир», «Погружение «Титаника», «Королевы
Голуба», «Король Вара», «Арбос», «Пассомеццо», «Табула Раса», «Черное молоко»,
«Захаха», «Пластелин»… Конформизмом там и не пахнет. И под электронную музыку
особо на пуантах не поскачешь. Впрочем, классику он уважает тоже. Что отнюдь не умаляет эффекта маленьких и
больших провокаций.

….

К примеру, в
«Яге» он усадил публику на сцену. В «Анафазе» праздновал день рождения публики
и пытался убедить их танцевать.
«Мамонтов» он предпочел представить зрителям в рабочей студии ансамбля,
как бы говоря: «Здесь, дорогие, вы у меня в гостях, и здесь я буду диктовать
правила». Танцоры подходили к публике на расстояние вытянутой руки, смотрели
прямо в глаза. Те смущались. Особенно когда один из танцоров танцевал
обнаженным. Нахарин даже не счет нужным публику подготовить: программки
раздавали только в конце спектакля. Правда, критики утверждали, что попытка
аннулировать дистанцию между зрительным залом и артистами не сработала, что
Нахарин сломал привычные концепции, не предложив взамен ничего лучше.

На эти и прочие
претензии к его творчеству Нахарин прореагировал пару лет назад в
экспериментальном фильме «Танго солнечному затмению», зачитав монотонным
голосом монолог следующего содержания: «В чем смысл? Что вы хотели сказать? Кто
такой Моше? Что такое Анафаза? Почему вы бросили цветок на сцену? Это танец или
спектакль? Почему танцовщица говорит посреди танца? Дайте определение любви!» -
по всей видимости, призванный объяснить, почему ему так сложно отвечать на
назойливые вопросы и находить четкие определения своей преимущественно
ассоциативной работе.

С «Вирусом» в
Дании случилась небольшая дипломатическая накладка. Дело в том, что на
протяжении спектакля, или балета, или чего-то между ними, танцоры оскорбляют
публику. А о том, чтобы публика поняла, о чем идет речь, позаботился один из
танцоров ансамбля, парень датского происхождения, который сыпал оскорблениями
на родном языке. Проблема заключалась лишь в том, что в зале сидела сама
королева Маргарита Вторая. Впрочем,
после спектакля королева подошла к танцору, и заявила ему, что к сожалению, он
употребил далеко не все ругательства, на которые столь богат их язык.

В Израиле другой скандал, связанный с его
творчеством, закончился печальнее – выступление не состоялось, а Нахарину до
сих пор припоминают, что из-за него в 98-м чуть не отправили в отставку
правительство. В тот год ансамбль пригласили выступать на торжественном
концерте, посвященном юбилею Израиля. Танец исполнялся при частичном раздевании
артистов – до нижнего белья, не больше. На беду «Бат-Шевы», на одну из
репетиций попала строгая раввинша, которая подняла скандал по поводу того
самого нижнего белья. Скандал дошел до депутатов Кнессете, министров, канцелярии
премьер-министра, и президента. На стороне Бат-Шевы выступила, как принято
говорить, творческая интеллигенция, крича до хрипоты, что заставить артистов
надеть кальсоны есть цензура и попрание свободы самовыражения. Политики
кричали, что трусы танцоров могут стоить Биби развала коалиции, которую покинут
религиозные партии. Нахарин одевать своих танцоров в трико отказался, и в итоге
труппа решила отказаться от выступления вообще.

…

С его приходом
из студии убрали зеркала во всю стену («Танцор должен быть сосредоточен на том,
что он чувствует, а не на том, как он выглядит»). В его труппе есть и ребята,
которых с позором выгнали бы из труппы «Большого» - за пару-тройку лишних
килограммов («Я не верю в самоистязание. В минимализм – да, но танцору нужна
масса мышц, чтобы нормально работать»). Он изобрел собственный метод занятий,
назвав его «Гага» (с ударением на первом слоге) - не механическая отработка
пластики, но полная отдача танцоров, единение со своими чувствами, подчинение
своим ассоциациям, закономерности самого движения. «Я требую от них очень
многого, - говорит он. – Можно достичь самого высокого доверия, и при этом
сохранять дистанцию. В ансамбле есть танцоры, которые здесь уже 16 лет. Они мои
друзья и вне репетиционных часов. А есть люди, с которыми обмениваешься
репликами только во время репетиций, но у нас есть общая любовь – к тому, что
мы делаем».

…

Говорят, за эти
годы он «полностью изменил лицо израильского танца», получил кучу престижных
премий, и «Нью-Йорк Таймс» назвал его одним из самых влиятельных хореографов
современного балета. Сам Нахарин относится к восхищенным воплям с завидным
хладнокровием и предпочитает называть свое творчество по-простому - «моя работа», а успех определяет как «возможность
забраться туда, где еще не был». Он свято верит в то, что публика совершенствуется со временем, как и он. И терпеть
не может подводить итоги («Я не люблю этих определений – «самый», «Лучше
всего»… Есть в них претенциозность. Человек, конечно, существо претенциозное,
но там, где можно, лучше этого избегать»).

На церемонию
вручения ему престижной премии «Бесси» в Нью-Йорке (во второй раз), где члены
жюри не скупились на комплименты («Он изобрел богатый и новаторский хореографический язык…» и так далее) он
попросту не явился, и за него зачитали лаконичное послание: «Позаботьтесь
пожалуйста о том, чтобы вы и те, кто вам дорог, танцевали немного каждый день».
Премию Израиля – около 50 тысяч шекелей, - он раздал танцорам ансамбля.

….

Все эти годы Мари
следовала за мужем. В «Бат-Шеве» она руководила репетициями, и предваряла его
поездки по миру, от театра балета Голландии и «Ла Гранд Балет» в Монреале и до
Парижской оперы, готовила ансамбли к его приезду, преподавала его работы. Во
многих сценах, поставленных Охадом, хореографы узнавали Мари – как будто он
строил танцы под нее, под ее способности, под ее мягкость и чистоту движений.
Друзья говорили, что он был «мозгом» танца, она – телом, которое воплощало его
замыслы.

В декабре
2001 года, после 23 лет совместной жизни, Мари умерла. Когда у нее обнаружили
рак, она не сказал об этом почти никому.
Несмотря на жестокие боли, работала практически до последнего, не жалея
себя – и была столь же требовательной к танцорам, - впрочем, никогда не повышая
голоса. БОльшую часть времени она проводила на сцене. Когда ее спрашивали,
почему они с мужем не завели детей, - говорила, что из-за постоянных разъездов времени
на них не нашлось («Мы никогда об этом серьезно не говорили, но по мне,
достаточно того, что у нас есть собака. Иногда мы выходим из дома в 6:30 утра и
возвращаемся в 9 вечера»). Похоронили Мари в киббуце Ган ха-Шлоша, и в день ее
похорон ансамбль танцевал – ради
нее, посчитав это лучшим способом
воздать почести женщине, которая посвятила всю жизнь танцу.

Обручальное
кольцо Охад не снимает до сих пор. «А зачем? Что такого произошло, что я должен
его снять? Оно у меня на пальце больше 20 лет… Я вообще очень сентиментальный
человек. Когда я встретил ее, я понял, что такого человека я еще не видел».

Смерть Мари он
переживал тяжело. В сентябре 2003, после 13 лет, он решил оставить пост художественного руководителя труппы. И
потихоньку начал собирать себя по частям. Смотрел в потолок, плакал. Как
правило, не говорил об этом даже с близкими друзьями, потому что «у них свои
проблемы». «У меня нет никакого желания зафиксировать и задокументировать свою
трагедию».

Потом поставил с
«Бат-Шевой» «Мамонтов», построил дом в Галилее, организовал моноконцерт «Плейбек», где он впервые
предстал перед публикой в другом амплуа - с гитарой, и песнями, которые годами
пылились в ящике стола. Начал встречаться с девушкой, затеял ремонт в
тель-авивской квартире, купил машину («Вообще я всегда езжу на велосипеде. Моя
работа должна быть в 10 минутах езды от дома, иначе у меня просто не хватает
терпения на поездки»). В январе 2005 он вернулся на пост художественного
руководителя ансамбля («Более спокойным и уравновешенным, чем раньше»).

- Где ты еще не
был?

«Да вот в Индии
не был. И не хочу. Я кучу мест объездил, и теперь, если у меня выдается месяц
отдыха, лучше я проведу его здесь… Лучшие идеи, как известно, приходят в
ванной. Мне вообще лежать полезнее, чем ходить – после серьезной травмы спины,
доктора говорили, что я вообще не смогу ходить. А я не только хожу, но и
танцую. Все время».

Мы сидим на холме,
напротив его дома в Галилее. Он медленно качается в гамаке под эвкалиптами, в
руках – кружка с зеленым чаем из трав, которые он собрал тут же, перед домом.
Каменный дом практически пуст – камин, гитара, диски, книги, кот Арво, который
пытается привыкнуть к новой обстановке. Слова действительно кажутся лишними. Но
нельзя без последнего контрольного вопроса в голову. Его можно задать любому,
самому успешному человеку, и понять, насколько все хрупко.

- Ты счастлив?

- Со временем я
становлюсь менее тяжелым человеком. Я больше 20 лет прожил в браке, в котором,
видимо, не был счастлив, хотя безумно любил свою жену. Мне почему-то все время
казалось, что я еще не живу, что настоящая жизнь вот-вот начнется. А сейчас я
не боюсь старости. Сегодня мне с собой легче, чем когда-либо.

- А дети?

«А дети еще обязательно
будут. Я дал обещание».