(no subject)

[mozgovaya]

Пятница, 19 августа
С утра затапливает тоскливое ощущение, что кроме нас в Газе никого не осталось – правда, эвакуацию Ацмоны и Нецарим тоже перенесли на начало недели, но все же трудно выбросить из головы картинку пустых домов соседних поселений... Однако опасения жителей Катифа, что эту субботу они проведут одни, быстро рассеиваются – в поселение пешком добираются, непонятным образом минуя блокпосты на дорогах, несколько десятков жителей Гадида, Морага... Кому-то удалось спрятаться в шкафу, кто-то залег в песках – чтобы пожить на этом клочке земли еще хотя бы два дня. Плит не осталось почти ни у кого – но какой-то американский филантроп жертвует поселению деньги на горячую еду, и ее хватает всем. В час дня вся толпа идет собирать в теплицах салат – правда, его принято рвать ночью, но времени уже не осталось – на воскресенье намечена эвакуация, а в субботу работать не положено. «Последний салат Гуш-Катифа» собираются продать со специальными наклейками, подороже, а деньги пойдут, по словам поселенцев, «жертвам эвакуации».

Суббота, 20 августа
Днем подростки поселения собираются на море. Их не выпускают. Они обиженно идут играть в баскетбол. Ощущение тюрьмы становится невыносимым. Я, воспользовавшись привилегией журналиста, все же выезжаю из Газы на несколько часов, толком не понимая, зачем. В пустых домах соседних поселений солдаты ищут работающие души.
На дорогах никого. И назад меня уже не пускают. «Я только что оттуда», - не помогает. И удостоверение не помогает. «Стой там, переставь машину туда», бесконечные звонки. «Мне надо попасть к «моей» семье», - слышу я свой голос, и поясняю: «Семье, у которой я живу сейчас». И думаю, что за эту неделю семья Сегев действительно в чем-то стала моей. Они пытались понять, как мы живем там, в северном Тель-Авиве, с суши-баром под домом. А я – как они живут тут, когда для здешних детей звуки обстрелов так же привычны, как солдаты на вышках. Почему дети практически не пугались солдат, которые приходили к ним домой? Да потому что они и так видели их тут каждый день… Только камеры были направлены на маленьких поселенцев в оранжевом, а не на эти молчаливые тени в касках в бетонных будках.
В итоге что-то срабатывает, и мне дают проехать по Кисуфим, по которому я, наверное, смогло бы проехать уже с закрытыми глазами, изучив тут за последние недели каждый поворот и каждого «лежачего полицейского». В поселении встречают, как будто я вернулась домой. И как будто ничего завтра не будет. Вечером «у нас» отмечают бар-мицву Алона Хайду. Говорят, что из-за этой бар-мицвы, на которую собираются все жители поселения, и отложили эвакуацию Катифа до воскресенья. «Нас могут выбросить из наших домов и разрушить наши теплицы, но дух Катифа не сломить, - говорит виновник торжества. – И все равно мы будем помогать этому государству, пойдем в армию и будем первыми во всем, как это было до сих пор».
Как обычно за последние 3 недели в Газе, приняла холодный душ в темной комнате (семья не собиралась вывинтила уже все, начиная от встроенных шкафов на кухне и кончая лампами и выключателями), и упала на диван в одежде. Почему-то хотелось завыть в голос, но влажности в душной ночи и так хватало, да и вообще - в эти дни в Газе плакали все, начиная от поселенцев и кончая солдатами, которых некоторые семьи перед началом эвакуации просили отдать команду об эвакуации на немецком...

Воскресенье, 21 августа
В 7 часов утра поселенцы собираются на совместную молитву в синагоге. Потом идут к дому семьи Хатуэль, ставшему после гибели матери и четырех дочерей неформальным храмом Катифа. На пороге опустевшего дома стоят пять пустых стульев с табличками – «Тали», «Хила, «Хадар», «Рони», «Мейрав». Раввин зажигает на каждом поминальные свечи. Женщина повязывает на стулья оранжевые ленточки.

«Тали и ее дочери дали нам силы и утешение в этом году, который был таким тяжелым для нас», - говорит рав Яир Ганз, один из жителей Катифа. До недавнего времени он заведовал школой для девушек в Неве-Дкалим. Неве-Дкалим больше нет, нет и школы. «Все эти годы каждый из нас знал, что с нами может произойти то же самое – когда мы выходили из дома проведать бабушку, или выезжали купить детям велосипед. Но мы рисковали своей жизнью, зная, что мы пришли сюда держаться за эту землю, и обживать ее. Сегодня нас ждет еще одно испытание на преданность этой стране. Почему так легко пал Гуш-Катиф? Только потому, что мы еще на демонстрации в Кфар-Маймон выбрали единство нашего народа. Не армии знаки отличия надо раздавать, а жителям Гуш-Катифа. За что нам такое наказание? Это не наказание. Нас не за что наказывать. Мы все делали правильно. Просто есть времена, когда небесные врата закрываются, и Всевышний не слышит молитв. У нас есть наш путь, наша вера, и мы не потеряли наш народ. Мы будем оплакивать то, что мы потеряли здесь, но где-то в далеком будущем мы еще получим ответы на вопросы, которые мы задаем себе сегодня. А пока мы будем шагать вперед, потому что мы были посланниками, ими и останемся».
Семьи разошлись по домам, а подростки побежали к воротам, где успели с ночи водрузить высоченную баррикаду из прессованного сена, деревяшек и шин. Подростки старательно поливали ее бензином из пластиковой канистры.
С наружной стороны закрытых ворот на дороге блестели жирные пятна вонючего машинного масла. Между пацанами, приехавшими сюда из Модиин и Бейт-Эля, шел оживленный спор, бросать на дорогу «ежики», или нет. «Ну, проколешь ты шины двум джипам, так у них и сто!» - говорил один. «Ну, хоть что-то», - возражал другой. В итоге пришли к компромиссу и бросили всего три ежика.

- Неужели вы собираетесь причинить вред солдатам? После того, что было в Кфар-Даром? – спрашиваю я.
«Да ничего в Кфар-Даром не было, и никого никакой кислотой не поливали, - раздраженно отвечает Меир Бар-Зеэв из Бейт-Эля. – Это все был спектакль. Там проверяли все, что люди заносят на крышу синагоги. Мы ничего плохого им не сделаем, но нужно же им показать, что они здесь – нежеланные гости».
Солдат из пресс-службы армии пытается войти в поселение, ему преграждают дорогу. «Я всего лишь должен проверить, все ли в порядке у журналистов, которые приехали с нами». – говорит он. Подростки меняют гнев на милость: «Ладно, только сними эту кепку с израильским флагом».
Один парень влезает на будку охранника у ворот с флагом в одной руке, и пакетом с оранжевой краской в другой. (Пакеты с краской, заботливо уложенные у ворот, наподобие снарядов, так и не понадобились).

Всего пара джипов с солдатами останавливаются вдалеке от ворот. Парень слезает с будки и идет за ворота, рассмотреть их поближе. И кричит: «Бульдозер едет! Бульдозер!»

К поселению действительно едет огромный армейский бульдозер. И за ним, один за другим, автобусы с солдатами и полицейскими. Поселенцы собираются по другую сторону ворот. Детей отгоняют подальше от баррикады.

Солдаты вылезают, выстраиваются в колонну, командир берет мегафон, и начинается привычный диалог глухих.
«Меня зовут полковник Давид Свиса! – кричит военный. – И через несколько минут нам придется войти в поселение чтобы начать его эвакуацию!»
«Мы бы вас с удовольствием встретили кофе с пирожными, но к сожалению, вы пришли выгонять нас!» - перекрикивает его поселенец с мегафоном. «Еще не поздно присоединиться к нам! Переходите на нашу сторону! Или хотя бы сорвите с себя израильский флаг и выполняйте этот приказ под флагом резиденции Ариэля Шарона! Это не Израиль нас эвакуирует, а Хават ха-Шикмим!»
«Не поджигайте баррикаду! – кричит Свиса. – тут над ней – провода, вы подвергаете опасности и себя, и нас!»
«Сними свои погоны!» - кричат ему в ответ. «Или останови эту чуму в Катифе, у людей в других поселениях еще остались дома, и они хотят туда вернуться!»
«Спасибо за предложение, но я вынужден отказаться, - машет рукой Свиса. Пришло время эвакуироваться».
«Мамочки», - бормочет один из подростков, поджигая баррикаду.

Зловонный черный дым разделяет солдат и поселенцев. Огонь достает до проводов – но кто-то успел заранее отключить в поселении электричество. Жара – от солнца и от гигантского костра – становится нестерпимой. Над будкой охранника бьется чудом уцелевший в огне израильский флаг.

Фотографы щелкают. Репортеры, встав спиной к пожару, бойко жестикуляруют перед камерами. Пожарники тушат пожар за 15 минут.

Поселенцы отходят по дороге вглубь поселения, поджигая по дороге вторую баррикаду. «Мы зажигаем этот факел в память обо всем хорошем, что будет тут разрушено сегодня», - говорят они, пародируя тексты речей на торжественных мероприятиях, посвященных Дню Независимости, и запевают: «Вечный народ не боится долгой дороги!»

Но даже в этом символическом жесте нет практического смысла – солдаты давно разрезали забор по обе стороны ворот,

и оживленно переговариваются с журналистами и поселенцами.

Бульдозер с легкостью сносит ворота, едет дальше, и разметает вторую баррикаду, круша попутно молоденькие пальмы по обочинам дороги.


Габи Гласер с пятью детьми в оранжевом становятся посреди дороги, и начинают скандировать вместе: «Братьев не выгоняют! Братьев не выгоняют!»

Габи поселился в Катифе с детьми около полугода назад. «Я сам инженер, в прошлом – десантник, я люблю эту страну и ЦАХАЛ, но это безумие, то, что здесь творится!»
«Почему моя семья должна идти в гостиницу? – выговаривает один из подростков солдату, ненамного старше его. - Я лучше приду к тебе домой и поселюсь там».

Солдат молчит, опустив голову. Я вспоминаю, как в одном из поселений один из «эвакуируемых», перед тем как подняться в автобус, плещет краской на стекло. Водитель взрывается и пытается добраться до бородатого «хулигана». Солдаты его держат. На фоне таких сцен со случайными людьми — потерявшими голову водителями фургонов для перевозки мебели, которым по три раза прокалывали шины, — сдержанность солдат и полицейских поражала. Немногие задумывались тогда над тем, что даже терпение солдата, который на протяжении 20 минут, склонившись к окну машины, выслушивал гневную отповедь покидающей дом поселенки, отрабатывалось с военными психологами месяцами. И подготовка (по 20 часов тренинга на солдата, включая симуляцию всех возможных сценариев поведения поселенцев) себя оправдала: солдаты и полицейские терпеливо молчали, когда их заставляли жариться часами на солнце, пока очередная эвакуируемая семья прощалась с домом. Офицеры молчали, когда в синагоге в Неве-Дкалим с них срывали погоны и требовали снять кипу, и послушно таскали коробки и мебель для семей, которые отказались заниматься этим сами. Если бы полицейские проявляли то же терпение и вежливость в своей повседневной работе, все было бы не так плохо.
«Только не щит!» - истошно кричит женщина, бросаясь к бульдозеру, который задел и помял щит с названием поселения. Командир подходит к ней, они разговаривают. Последние его слова – «…к сожалению, у меня нет ответа на ваши вопросы по поводу завтрашнего дня. Это вне моей компетенции».
4-х месячный Хилель Давид оказывается самым юным демонстрантом – у него на распашонке красуется надпись: «Беженец из Гуш-Катифа».
В остальном эвакуация выглядит как сцена из сюрреалистического фильма. Сотни солдат сидят и лежат на газонах, мальчишка на роликах с оранжевыми лентами едет по дорожке, несколько маленьких детей расхаживают с плакатами на шее: «Я Офир, мне 7 с половиной лет и меня выгнал из дома диктатор». Несколько подростков ходят с оранжевыми звездами на груди. Дети играют с солдатками. Один пацаненок забирает у солдат мегафон, размером почти с него самого, и важно расхаживает у синагоги, изображая солдата. И посреди всего этого еще работает продуктовая лавка, которая бойко торгует мороженым.

Вторник, 23 августа
А я еду в Северную Самарию.
Опять ночь, пустые дороги, блокпосты. Одурев от недосыпа, автоматически протягиваю журналистское удостоверение недоумевающему работнику автозаправки.
Спать не получается – в половину третьего ночи с базы Шакед должен отправиться «шаттл» - автобус, который привозит журналистов в поселение до начала эвакуации. У поселения Са-Нур пара десятков журналистов уже ежатся на утреннем холоде. Кто спит в спальниках прямо на земле.
Полиции и солдат на глаз – не меньше двух тысяч человек. Ожидается серьезное сопротивление.
Что ж, посмотрим.
Захожу в поселение, минуя очередную баррикаду, и не верю своим глазам.
Пятеро подростков суетятся у баррикады, поливая бензином высаженные вдоль дороги деревья. Но поражает меня их вид – головы у них замотаны наглухо, оставляя только щелку для глаз.

«Они выглядят как эти парни из ХАМАСа, - толкает меня в бок журналистка из Англии. – Это какое-то безумие». Ну да. Только у наших «маски» оранжевые. И выглядят они как-то неубедительно. Подхожу – несмотря на то, что они в масках, закрываются, когда я навожу на них камеру.

- Ребята, зачем вы это надели?
«Чтобы потом, когда арестуют, не сказали: «Ты делал это», - говорит один щуплый подросток. Судя по голосу, ему нет и 15.
Компания начинает бестолково поджигать деревья и баррикаду. У одного загорается ботинок. Он ойкает, и прыгает, пытаясь его потушить.
Иду дальше. Дорожки усыпаны «ниндзями» - загнутыми острыми железяками, для прокалывания шин.

Во дворе турецкой цитадели, на крыше которой собираются забаррикадироваться поселенцы и их оранжевые гости, работает, как ни в чем ни бывало, детский сад.

Лезу на крышу. Помимо колючей проволоки и трех молящихся ортодоксов, не видно никаких складов оружия.

В са-Нуре обещали чуть не гранаты, но что-то смутно подсказывает, что ничего похожего тут не наблюдается.
Куча спальников, одноразовых тарелок, книги, рюкзаки. Все.

В местной ешиве молодые парни в давно не стираных белых рубашках с трудом продирают глаза и начинают молиться.





Двое, стоя на крыльце, советуются: «Думаешь, нас придется вытаскивать отсюда?» «Да может, сами выйдем», - отвечает другой.

Ребятам у ворот наконец удалось подпалить баррикаду. Поселение расположено на холме, дорога бежит вниз, к воротам, и за воротами хорошо видны толпы полицейских и солдат. На дороге, лицом к восходу, стоит жительница поселения Юлия Сегаль. Она зажимает рот рукой и плачет.

«На кого они всех этих привезли? Большинство семей уехали отсюда еще 5 лет назад. Зачем столько солдат? Что они собираются делать с этими ребятишками? Это же золотые ребята. Когда я переехала сюда в 94-м, меня все предупреждали – как ты будешь жить среди религиозных фанатиков? А я только тут поняла, какие это замечательные люди».

«Что я буду делать? Соберу вещи и уйду. Но я не понимаю, зачем они предлагают деньги нам. Предложили бы лучше арабам из окрестных деревень – поверьте, они бы все сразу уехали отсюда».
У ворот тем временем готовится новый штурм. «Всем, кто стоит на дороге – просьба сойти с нее». – объявляют в мегафон. И снова к воротам ползет бульдозер, ломает их, как будто они сделаны из дерева.

Впрочем, баррикада давно догорела, за воротами никто не ждет, помимо плаката «Братьев не выгоняют». И становится совершенно непонятно, зачем нужно было их ломать, когда проще было бы их открыть. Но спектакль играется до конца, и в ворота проходят колонны солдат и полицейских со щитами, в касках, - по боку гарцуют на мощных лошадях еще пятеро полицейских.

Люди, которые сидят по домам, смотрят, как завороженные, на ряды солдат.

К ним подходит только пожилой мужчина в талите.

«Мы все евреи, и все равно, можно считать, вы меня арестовали, но дайте мне закончить молитву, и, с божьей помощью, Машиах придет прямо сегодня», - обращается он к командиру.
«Аминь». – ответствует командир, пропуская того.

У забора одного из домов столпилась семья – у мальчика на спине огромный оранжевый маген-давид.

На крыльце в ряд аккуратно поставлены игрушечные коляски, в них – плюшевые медвежата, и над ними – плакат: «Кто твой враг?»

Вообще, над плакатами в Са-Нуре поработал неплохой копирайтер. На следующем заборе: «Палестинская Автономия выражает благодарность ЦАХАЛу и полиции».

Далее: «Вовсе не обязательно выслуживаться, выполняя такой приказ».
Отец насмешливо говорит: «Даже если бы это поселение было полностью пустым, они бы все равно пригнали 6000 солдат. И по 2 автобуса на каждого поселенца».

- вы сами здешние?
- До сих пор были здешними. А сейчас уже непонятно, откуда мы.
Напротив цитадели у детских качелей безучастно сидит молодая женщина.

Рядом играют пятеро маленьких детей, от полутора до восьми лет. «Тамар, из Кдумим, - представляется она. – Последние два с половиной месяца мы жили здесь, в палатке. Сидим, ждем. А что мы можем сделать? Только сказать им, что они здесь не должны быть».
В синагоге уже забаррикадировались. Внутри расхаживают, громко молясь, не более 20 человек. Мальчишки смотрят большими глазами из окон, замотанных колючей проволокой. В йешиве ХАБАДников перед началом штурма ученики пожимают солдатам руки, спрашивают, как дела.
С синагоги льется из мегафона непрерывный поток молитв, плача и убеждений («Еще не поздно, идите к нам, молитесь с нами...»)
Первые искры летят от одного из домов – солдаты в зеленых комбинезонах пытаются разрезать тяжелую «пладелет».

Дверь не поддается. Приносят специальные инструменты, - расширяют щель, колотят – а я думаю, что должна чувствовать семья, которая заперлась там внутри.

«Не проще влезть через окно и открыть дверь?» спрашиваю солдат, взмокнувших от жары и напряжения. «Ну что ты, - чуть не обижаются они,. – Мы через окна людей не эвакуируем. Кроме того, это вообще не наша задача. Наша задача – дверь открыть».

Через полчаса титанических усилий дверь падает.

За ней – никого. Что-то вроде трансформаторской будки.
С Са-Нур все понятно.


Еду дальше, в Хомеш.

Та же история – плакаты и граффити «сочувствующий эвакуатор = нежный насильник»,

«Сталин гордился бы вами»,

- и даже пара плакатов, посвященных прессе («Б-г тоже все фотографирует»).




Толпы солдат и полицейских, которых проинструктировали раскатать рукава рубашек («Поселенцы будут бросать лампочки с краской, могут ранить осколками»),

и несколько домов,

где забаррикадировалась молодежь.


Парни в йешиве оказывали пассивное, но отчаянное сопротивление, но главными героями сопротивления были все же девушки – ученицы ульпаны из Кдумим.

В одном частном доме забаррикадировались на втором этаже около 30 девушек,

которые, изнывая от жары, громко пели молитвы, а некоторые периодически бросали из окон коробки кукурузных хлопьев и крекеров. Солдаты раскидали баррикаду из оконных рам, старых велосипедов и прочей рухляди у входа,

открыли дверь – и обнаружили там еще одну баррикаду, из стиральной машины и прочей бытовой техники.

Попотев и освободив, наконец, проход, солдаты выяснили, что девушки сумели сломать ступени, ведущие на второй этаж, чтобы солдаты туда не добрались.

Но когда стало ясно, что солдаты намерены снять их оттуда во что бы то ни стало,

девушки прервали на какое-то время пение псалмов, и начали скандировать:

«Мы требуем солдаток! Мы требуем солдаток!»

«Ни один солдат не коснется наших чистых еврейских девушек своими грязными лапами!» - кричала в мегафон женщина в оранжевом, по всей вероятности, их наставница.

В итоге девушек начали вытаскивать солдатки – по 4 на каждую. Девушки отчаянно плакали, закрывались от десятков камер, а некоторые пытались в процессе переубедить солдаток – «не делай этого! Зачем ты это делаешь?»

В нескольких десятках метров от «девичьей цитадели», еще пять девушек вылезли на крышу дома, разобрав черепицу.

На крыше они разложили «снаряды» - огурцы и мешки с краской, которые они начали, недолго думая, швырять в фотографов и солдат,

которым для начала пришлось взломать и сдвинуть машину, перегородившую подъезд к дому.

В одном доме девушки пытались столкнуть со второго этажа солдат, которые лезли эвакуировать их на второй этаж по наружной лестнице. К счастью и для тех, и для других, обошлось.

Выстрелов и обещанной братоубийственной войны там не получилось, так что главным оружием стали горькие, а подчас и ядовитые слова.

"Запомните - в том, что вам говорят, нет ничего личного", - убеждали солдат на тренингах перед началом эвакуации психологи.

Но личного там было много.

Помимо стандартного набора фраз, вроде "Посмотри мне в глаза, как ты можешь выгонять еврея из его дома?" некоторые поселенцы не гнушались и личными выпадами.

Офицеру-эфиопу поселенка заявила: "Мы тебя зачем привезли из твоей Эфиопии? Чтобы ты выгонял меня из моего дома?" Другая спросила офицершу полиции, крашеную блондинку: "У тебя есть муж? Дети? Неудивительно, что ты никому не нужна, если ты способна выгнать евреев из их дома".

В итоге автобусы наполнились людьми. План эвакуации был выполнен. А проблемы только начинались. Впрочем, они волновали далеко не всех. В одном из кондиционированных торговых центров Тель-Авива эвакуация чувствуется только в фотоателье, куда забредает солдатка в выгоревшей на солнце зеленой форме — проявить пленки из Газы.