![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mozgovaya1 сентября вместо школьного звонка в бесланской школе номер 1 звонил колокол.
Семьями, поодиночке, в черном, с парой гвоздик в руке, с
фотографиями детей, внуков, к зданию шли люди.
К 1 сентября пол спортзала вымели, обгоревшие мячи аккуратно
сложили в сторонке, и распорядители указывали родственникам погибших, что идти
по залу надо по часовой стрелке, и не слишком задерживаться. По обе стороны
дверей зала установили фонтан – две мраморные плиты, по которым сплошным
потоком стекает вода – как слезы.
Матери шли вдоль стен зала, останавливались у фотографий
детей, ставили свечи.
«Почему тебя убили, мой мальчик? Что ты им сделал? – рыдает мать первоклассника. – Почему ты не взял меня с собой?»
Светлана Дзебисова тоже идет к школе, держа за руку серьезного сына, пятиклассника Азама. Азам держит цветы. Год назад они сидели в этом зале втроем – Светлана, сын и племянник, Заур. Заур погиб.
«Азам поступал в четвертый класс, Заур – в пятый, - говорит она. – А когда нас согнали в зал, мы вот тут сидели, у второго окна, которое почти целым было. Азам у меня страдает от астмы, и мы каждый раз, когда террористы в первый день давали детям выйти в туалет, ползли, чтобы быть
немного ближе к двери – в итоге сумели подлезть почти под саму баскетбольную
корзину. На ней, правда, мина была закреплена – но зато от двери в душевые хоть
немного воздуха шло. А то Азам у меня все время сознание терял, задыхался, и
вариантов тут не было – или он умрет потому, что задохнется, или мы сидим под
этой корзиной… Мы до последнего пытались не терять надежду. Не укладывалось в
голове – здесь же столько детей, неужели их никто не спасет? Взрослые все
понимали, понимали, что мы умрем там, но детей успокаивали, как могли. Дети,
которые оказались в зале без родителей, плакали все время".
"Я одного террориста, Владимира Ходова, спросила: «Ну почему
дети? Пожалуйста, освободите их, а мы останемся, и еще взрослые за них придут,
предложат себя вместо детей. А он сказал: «Ваши наших детей в Чечне
расстреливают, теперь и мы с вашими не будем церемониться». Больше я с ним не
говорила. Уже потом, когда мы подползли к корзине, я попросила террориста,
который там сидел: «Сыну плохо, дай ему немного здесь посидеть, и мы на свое
место вернемся». Он свой рюкзак отодвинул, говорит: «Ложись». Сын так ему за это
благодарен был, что говорит мне: «Если бы он попросил у нас дома спрятаться, я
бы его спрятал». Я ему: «Азам, ты что, он же террорист». А он: «Террорист, но
хороший». В первый день они еще как-то себя вели, пить давали, в туалет выйти.
А потом, видимо, их требования отказались выполнять, и они озверели. В туалет
выйти не давали, вонь стояла, люди уже ходили под себя, у детей температура
поднялась.
Буквально за несколько минут до взрыва мы пытались отползти с Азамом еще ближе к двери, ему было совсем плохо. Я сказала Зауру, что мы на два метра отползем, и потом вернемся, когда Азам придет в себя. И тут раздался взрыв. После первого взрыва я потеряла сознание, оглохла, ничего не видела.
Слышала только, как Азам кричал – «мама, мама». Я поползла на голос, ползла по
телам, пыталась найти его наощупь. Мне казалось, что я много проползла – а на
самом деле топталась на месте. Мне удалось его найти, и мы вместе выбежали
через окно, побежали через двор, - в направлении нашего дома, дом номер 6, мы
живем прямо тут, за школой… Заура я не видела и не слышала… Только потом его
нашли, муж и сестра – он умер сразу, от взрыва, и все, кто был рядом с ним.
Руку ему оторвало, сгорел весь, и хоронили его в закрытом гробу. Дома все его
вещи так и остались, как были. А сын по ночам плохо спит. Некоторых
террористов, которых мы видели в зале, среди трупов так и не нашли. Некоторые
обгорели, но был одни со шрамом через все горло - его среди трупов тоже не было, а опознать его несложно было бы по шраму».
Сын на церемонию в школе идти не хотел. Потом немного успокоился, но когда люди плакать начали, стал спрашивать: «Мама, почему они все кричат?»
За этот год Светлана успела свозить Азама на операцию в Германию – у него лопнули от одного из взрывов барабанные перепонки. «Платила сама, из компенсации, которую получили, - говорит она. – Есть люди, которым все оплатили. Но тут как везде, все по знакомствам, по протекции.– есть группы,
которые устроились, ездят всюду, даже чемоданы не распаковывают. А мы даже
гуманитарную помощь эту не стали получать.
Я пока не работаю, буду провожать его в школу, и встречать.
Тут ту показуху для журналистов устроили. А так до недавнего времени тут весь
этот двор даже освещен не был, страшно было домой вечером возвращаться через
эту страшную темень. Уехать не думали – где мы нужны? На какие деньги где жить?
Да и куда поедешь, если в Лондоне взрывают?"
«В Норд-Осте они по крайней мере сидели на мягких креслах, а
у нас такие пролежни были страшные, дети ходить потом не могли… Там им хоть
пить давали, а наши дети умерли голодные, обезвоженные. Этот год как-то
пережили. Сейчас уже чуть легче. Почему? Потому что все уже кончилось. Потому
что не стреляют».
Лидия Бициева держит фотографию семилетнего внука, Заура,
плачет: «Кому мешал этот маленький мальчик? За что?»
«В этом году у нас в Беслане не было свадеб, - тихо говорит ее соседка. – На улице тишина, детей не осталось. Из этого двора 36 детей погибло».
Другая бабушка стоит с нарядной девочкой с белыми бантами, в белых колготках. Девочка держит в руках фотографию отца, бабушка – матери.
Родители Лизы повели ее 1 сентября в первый класс. Оба погибли. Лизу, с
осколками в ногах, вытащили. Бабушка тоже спаслась, хотя уже во дворе, когда
стреляли по бегущим заложникам, ей прострелили ноги.
«Мы с ней вдвоем остались, - говорит бабушка. – Спасибо добрым людям, помогают…»
…
Во дворе школы торжественную музыку прерывают крики. На церемонию пришла бывшая директриса школы Лидия Цалиева. Родители кинулись к ней с проклятиями. «Ты убила наших детей!» «Не ходи туда в зал, к нашим мертвым детям! Они погибли из-за таких предателей, как ты!»
«Зачем она сюда пришла? – тихо спрашивают другие. – Ее же могли тут просто разорвать».
Оперативники пытаются навести порядок. «Вы бы тогда что-то сделали! – кричит одна мать. – Это вы сделали нас такими!»
…
Спортзал успели подмести, зато в классах все осталось почти как было – плакаты с грамматическими правилами на стенах. Тетради со старательным почерком учеников начальной школы. Книжки.
Марина Михайлова, учительница второго Б, стоит посреди своего класса с разбитыми окнами на костылях. Другие учительницы помогают ей собрать тетради ее учеников.
На стенах классов – нецензурные выражения и угрозы в адрес бывшей директрисы школы («Лида! Тебе не жить!», «Лида, бог наверху!» и т.п.). Выражения соболезнования («Кострома с вами!», «Мы сильные, мы и это переживем, вы не сделаете нас такими, как вы»). И на доске – самодельный полуграмотный
плакат: «Осетины! Нельзя оставить террористов без наказания. Нам нужно держаться вместе, и тогда мы уничтожим террористов».
........
В прочих российских городах в эти дни покупают цветы для школы.
В Беслане в эти дни тоже закупают цветы – для кладбища.
Во дворе дома Симы Кадиевой, вплотную прилегающего к тому, что осталось от школы номер 1, ходят мужчины в форме с миноискателями – готовятся к «сюрпризам» на первое сентября.
«Год назад на 1 сентября я с утра вышла из дома, полюбоваться, как детки в школу идут, - вспоминает она. – Часов в 8 утра вижу, стоит у школы крытый брезентом грузовик, и никого. Ну откуда я могла знать? Потом пошли люди – соседка с двумя детьми, мать с дочкой, у девочки такие гольфики до колен белые… И только раздался звонок – с грузовика откинули брезент, оттуда выскочили человек 20, не меньше, людей в защитной форме, с оружием. Я в первую минуту подумала, что это
наши, может, сигнал какой поступил, что школа заминирована, и это наши… Один мужчина шел с сыном, так они его схватили и потащили отсюда с угла за собой. Тогда я поняла, что это не наши – один боевик так вообще с такой длинной бородой был… Я побежала назад в дом – в нашем двор уже столпилась куча людей, милиционеры, говорят, вам здесь нельзя оставаться… Мы с мужем и ушли, заперли
только дверь дома… Когда через три дня нам разрешили вернуться, дверь дома была
взломана, все перевернуто, все в крови. Потом нам начали звонить раненые,
родители, говорить: наши дети, которым после взрывов удалось бежать из
столовой, через окна, спасались через ваш двор… Благодарили, хотя за что?»
Узкий дворик дома Кадиевых выходит прямо на разрушенные окна
школы. «Каждое утро выхожу, и это вижу», - говорит Сима. В ее доме вместо
стекол все окна в доме уже год закрыты полиэтиленом. На потолке – обвалившаяся
штукатурка, в стенах – трещины («тут танк прямо рядом стоял, говорят, по школе
бил, но нас сюда не пускали»).
Из соседнего дома выходит, с трудом переставляя ноги Заурбек
Гучиев 85 лет.
Разговаривать получается с трудом – «У меня барабанные перепонки
в спортзале лопнули», - почти кричит он. «Я воевал при Сталинграде, у меня там
прострелили обе ноги, но по сравнению с тем адом, что мы пережили здесь, это
был божий дар. В Сталинграде, по крайней мере, рядом со мной не умирали
маленькие дети. И снег можно было жевать, а в зале только мочу приходилось
пить. Так и доживаю этотгод, после того, как я 28 лет в этой школе проработал учителем истории и естествознания – все перед глазами стоит, как они бежали, кричали и умирали, наши детки».
Семьями, поодиночке, в черном, с парой гвоздик в руке, с
фотографиями детей, внуков, к зданию шли люди.
К 1 сентября пол спортзала вымели, обгоревшие мячи аккуратно
сложили в сторонке, и распорядители указывали родственникам погибших, что идти
по залу надо по часовой стрелке, и не слишком задерживаться. По обе стороны
дверей зала установили фонтан – две мраморные плиты, по которым сплошным
потоком стекает вода – как слезы.
Матери шли вдоль стен зала, останавливались у фотографий
детей, ставили свечи.
«Почему тебя убили, мой мальчик? Что ты им сделал? – рыдает мать первоклассника. – Почему ты не взял меня с собой?»
Светлана Дзебисова тоже идет к школе, держа за руку серьезного сына, пятиклассника Азама. Азам держит цветы. Год назад они сидели в этом зале втроем – Светлана, сын и племянник, Заур. Заур погиб.
«Азам поступал в четвертый класс, Заур – в пятый, - говорит она. – А когда нас согнали в зал, мы вот тут сидели, у второго окна, которое почти целым было. Азам у меня страдает от астмы, и мы каждый раз, когда террористы в первый день давали детям выйти в туалет, ползли, чтобы быть
немного ближе к двери – в итоге сумели подлезть почти под саму баскетбольную
корзину. На ней, правда, мина была закреплена – но зато от двери в душевые хоть
немного воздуха шло. А то Азам у меня все время сознание терял, задыхался, и
вариантов тут не было – или он умрет потому, что задохнется, или мы сидим под
этой корзиной… Мы до последнего пытались не терять надежду. Не укладывалось в
голове – здесь же столько детей, неужели их никто не спасет? Взрослые все
понимали, понимали, что мы умрем там, но детей успокаивали, как могли. Дети,
которые оказались в зале без родителей, плакали все время".
"Я одного террориста, Владимира Ходова, спросила: «Ну почему
дети? Пожалуйста, освободите их, а мы останемся, и еще взрослые за них придут,
предложат себя вместо детей. А он сказал: «Ваши наших детей в Чечне
расстреливают, теперь и мы с вашими не будем церемониться». Больше я с ним не
говорила. Уже потом, когда мы подползли к корзине, я попросила террориста,
который там сидел: «Сыну плохо, дай ему немного здесь посидеть, и мы на свое
место вернемся». Он свой рюкзак отодвинул, говорит: «Ложись». Сын так ему за это
благодарен был, что говорит мне: «Если бы он попросил у нас дома спрятаться, я
бы его спрятал». Я ему: «Азам, ты что, он же террорист». А он: «Террорист, но
хороший». В первый день они еще как-то себя вели, пить давали, в туалет выйти.
А потом, видимо, их требования отказались выполнять, и они озверели. В туалет
выйти не давали, вонь стояла, люди уже ходили под себя, у детей температура
поднялась.
Буквально за несколько минут до взрыва мы пытались отползти с Азамом еще ближе к двери, ему было совсем плохо. Я сказала Зауру, что мы на два метра отползем, и потом вернемся, когда Азам придет в себя. И тут раздался взрыв. После первого взрыва я потеряла сознание, оглохла, ничего не видела.
Слышала только, как Азам кричал – «мама, мама». Я поползла на голос, ползла по
телам, пыталась найти его наощупь. Мне казалось, что я много проползла – а на
самом деле топталась на месте. Мне удалось его найти, и мы вместе выбежали
через окно, побежали через двор, - в направлении нашего дома, дом номер 6, мы
живем прямо тут, за школой… Заура я не видела и не слышала… Только потом его
нашли, муж и сестра – он умер сразу, от взрыва, и все, кто был рядом с ним.
Руку ему оторвало, сгорел весь, и хоронили его в закрытом гробу. Дома все его
вещи так и остались, как были. А сын по ночам плохо спит. Некоторых
террористов, которых мы видели в зале, среди трупов так и не нашли. Некоторые
обгорели, но был одни со шрамом через все горло - его среди трупов тоже не было, а опознать его несложно было бы по шраму».
Сын на церемонию в школе идти не хотел. Потом немного успокоился, но когда люди плакать начали, стал спрашивать: «Мама, почему они все кричат?»
За этот год Светлана успела свозить Азама на операцию в Германию – у него лопнули от одного из взрывов барабанные перепонки. «Платила сама, из компенсации, которую получили, - говорит она. – Есть люди, которым все оплатили. Но тут как везде, все по знакомствам, по протекции.– есть группы,
которые устроились, ездят всюду, даже чемоданы не распаковывают. А мы даже
гуманитарную помощь эту не стали получать.
Я пока не работаю, буду провожать его в школу, и встречать.
Тут ту показуху для журналистов устроили. А так до недавнего времени тут весь
этот двор даже освещен не был, страшно было домой вечером возвращаться через
эту страшную темень. Уехать не думали – где мы нужны? На какие деньги где жить?
Да и куда поедешь, если в Лондоне взрывают?"
«В Норд-Осте они по крайней мере сидели на мягких креслах, а
у нас такие пролежни были страшные, дети ходить потом не могли… Там им хоть
пить давали, а наши дети умерли голодные, обезвоженные. Этот год как-то
пережили. Сейчас уже чуть легче. Почему? Потому что все уже кончилось. Потому
что не стреляют».
Лидия Бициева держит фотографию семилетнего внука, Заура,
плачет: «Кому мешал этот маленький мальчик? За что?»
«В этом году у нас в Беслане не было свадеб, - тихо говорит ее соседка. – На улице тишина, детей не осталось. Из этого двора 36 детей погибло».
Другая бабушка стоит с нарядной девочкой с белыми бантами, в белых колготках. Девочка держит в руках фотографию отца, бабушка – матери.
Родители Лизы повели ее 1 сентября в первый класс. Оба погибли. Лизу, с
осколками в ногах, вытащили. Бабушка тоже спаслась, хотя уже во дворе, когда
стреляли по бегущим заложникам, ей прострелили ноги.
«Мы с ней вдвоем остались, - говорит бабушка. – Спасибо добрым людям, помогают…»
…
Во дворе школы торжественную музыку прерывают крики. На церемонию пришла бывшая директриса школы Лидия Цалиева. Родители кинулись к ней с проклятиями. «Ты убила наших детей!» «Не ходи туда в зал, к нашим мертвым детям! Они погибли из-за таких предателей, как ты!»
«Зачем она сюда пришла? – тихо спрашивают другие. – Ее же могли тут просто разорвать».
Оперативники пытаются навести порядок. «Вы бы тогда что-то сделали! – кричит одна мать. – Это вы сделали нас такими!»
…
Спортзал успели подмести, зато в классах все осталось почти как было – плакаты с грамматическими правилами на стенах. Тетради со старательным почерком учеников начальной школы. Книжки.
Марина Михайлова, учительница второго Б, стоит посреди своего класса с разбитыми окнами на костылях. Другие учительницы помогают ей собрать тетради ее учеников.
На стенах классов – нецензурные выражения и угрозы в адрес бывшей директрисы школы («Лида! Тебе не жить!», «Лида, бог наверху!» и т.п.). Выражения соболезнования («Кострома с вами!», «Мы сильные, мы и это переживем, вы не сделаете нас такими, как вы»). И на доске – самодельный полуграмотный
плакат: «Осетины! Нельзя оставить террористов без наказания. Нам нужно держаться вместе, и тогда мы уничтожим террористов».
........
В прочих российских городах в эти дни покупают цветы для школы.
В Беслане в эти дни тоже закупают цветы – для кладбища.
Во дворе дома Симы Кадиевой, вплотную прилегающего к тому, что осталось от школы номер 1, ходят мужчины в форме с миноискателями – готовятся к «сюрпризам» на первое сентября.
«Год назад на 1 сентября я с утра вышла из дома, полюбоваться, как детки в школу идут, - вспоминает она. – Часов в 8 утра вижу, стоит у школы крытый брезентом грузовик, и никого. Ну откуда я могла знать? Потом пошли люди – соседка с двумя детьми, мать с дочкой, у девочки такие гольфики до колен белые… И только раздался звонок – с грузовика откинули брезент, оттуда выскочили человек 20, не меньше, людей в защитной форме, с оружием. Я в первую минуту подумала, что это
наши, может, сигнал какой поступил, что школа заминирована, и это наши… Один мужчина шел с сыном, так они его схватили и потащили отсюда с угла за собой. Тогда я поняла, что это не наши – один боевик так вообще с такой длинной бородой был… Я побежала назад в дом – в нашем двор уже столпилась куча людей, милиционеры, говорят, вам здесь нельзя оставаться… Мы с мужем и ушли, заперли
только дверь дома… Когда через три дня нам разрешили вернуться, дверь дома была
взломана, все перевернуто, все в крови. Потом нам начали звонить раненые,
родители, говорить: наши дети, которым после взрывов удалось бежать из
столовой, через окна, спасались через ваш двор… Благодарили, хотя за что?»
Узкий дворик дома Кадиевых выходит прямо на разрушенные окна
школы. «Каждое утро выхожу, и это вижу», - говорит Сима. В ее доме вместо
стекол все окна в доме уже год закрыты полиэтиленом. На потолке – обвалившаяся
штукатурка, в стенах – трещины («тут танк прямо рядом стоял, говорят, по школе
бил, но нас сюда не пускали»).
Из соседнего дома выходит, с трудом переставляя ноги Заурбек
Гучиев 85 лет.
Разговаривать получается с трудом – «У меня барабанные перепонки
в спортзале лопнули», - почти кричит он. «Я воевал при Сталинграде, у меня там
прострелили обе ноги, но по сравнению с тем адом, что мы пережили здесь, это
был божий дар. В Сталинграде, по крайней мере, рядом со мной не умирали
маленькие дети. И снег можно было жевать, а в зале только мочу приходилось
пить. Так и доживаю этотгод, после того, как я 28 лет в этой школе проработал учителем истории и естествознания – все перед глазами стоит, как они бежали, кричали и умирали, наши детки».
