Псой Короленко: "И я понял, что для того, чтобы слушать больше таких песен, лучше писать их самому".

[mozgovaya]

очередная стенограмма


- Откуда в ваших песнях такая мешанина языков?

«Я с детства я любил песни на разных языках, - которые я не знал, но дверь
в них была чуточку приоткрыта. Дедушка в России работал переводчиком на
французский язык для информбюро - когда началась революция, он вернулся в
Россию из Парижа, где учился с начала века. Он передал мне любовь к французскому
языку, к шансону и вообще к европейской песенной культуре. Эту музыку я слушал
на дисках «Вокруг света», это было завораживающе, чувствовалась какая-то
мистика чужих языков, которые вроде рядом - но ускользают. Вот это мерцающее
отношение к чужому языку стало для меня чем-то глубинно-внутренне-психологически
очень значимым. Чем-то таким неумолимо-присутствующим. И мне хотелось больше
таких песен. И я понял, что для того, чтобы слушать больше таких песен, лучше
писать их самому».

- Вавилонская башня одного человека?

«Вавилонская башня – это образ, в котором заложено что-то негативное. К
тому же это было смешение языков, какая-то неразбериха и хаос. Та башня была плохая, а у меня
хорошая. У меня она про любовь, про связь.

- А в плохом настроении вы концерт способны отыграть?

"Ну, тогда это будет «плохой» концерт. Я выхожу на сцену, говорю: «А вот сегодня концерт будет
плохой, но все-таки надо и этим поделиться». Иди знай, может, улучшится настроение по ходу дела. И иногда улучшается».

- А идиш?

«Если подходить к этому хронологически, я в детстве слышал пару песен
сестер Берри на магнитофонной кассете своего другого дедушки. И на вопрос, что это
за язык, родители застенчиво сказали мне, что «кажется, немецкий». Но я еще
тогда чувствовал в нем какие-то вибрации, которые имеют ко мне более сильное
отношение, хотя и не мог знать, о чем это. Со временем узнал - нашел больше
информации о том, что это за культура, какое отношение она имеет ко мне, к моим
метаниям. В идиш меня стала привлекать его многоликость - этот язык якобы был
связан с местечком, но если внимательно присмотреться, мы увидим в нем не только германскую основу и семитские корни, но и славянские слова, и еще много чего… Мне он говорит как раз о разомкнутости
этого народа, его многополярности, интернациональности...»

- В Израиле его между тем уже практически похоронили.

«Ну, до этого далеко. Его сегодня используют в своих проектах ярчайшие
исполнители современного джаза - Фрэнк Лондон,Энтони Коулмен, Майкл Алперт.Я отличное понимаю, что с идишем у евреев связываются те или иные негативные ассоциации. Но моя задача в творчестве – именно освобождение от подобных ассоциаций, перекодировка в хорошую сторону – от равнодушия к
вовлеченности, от иронии к приятию. Как постмодернисты, которые декодируют
языки, но я это делаю не деструктивно, а наоборот, в плане некоего синтеза
приятия и гармонизации».

- Вам важно понимать, что поете?

«Ну, вот иврит почти не знаю, кроме отдельных слов. Но то, что пою -
понимаю все, потому что я текстовой исполнитель, мне важна вибрация слова, различные пласты его значения. Если я пою на языках, которые я, условно говоря, плохо знаю - это значит, что я их
изучаю, приглядываюсь к ним. Я никогда не заучиваю песни на совершенно
незнакомых мне языках, мне это неинтересно. Тот же идиш я изучаю, читаю на нем
тексты, постоянно стараюсь обновить свою лексику».

- На какую публику вы расчитывали, когда впервые вышли на сцену?

«Я точно знал, что это будет нужно – но кому конкретно, не знал. Я не проводил маркетинговый анализ,
но точно знал, что эта музыка будет востребована. Дело в том, что у меня всегда
было это (тычет пальцем в футболку с надписью «Хуцпа»). Впервые, конечно,
боялся, как любой исполнитель, который выходит на сцену. Но, как известно,
страх можно использовать положительно – можно собрать весь свой страх, и
перевести в другое качество. Например, барьер превращается в трамплин, и ты
прыгаешь. Думаю, здесь я Америку не открою - это каждый может сказать о своих
первых шагах на сцене».

- Не боялись оказаться любимцем ностальгирующих по идиш пенсионеров?

«Случалось и перед пенсионерами петь. На самом-то деле мне везет, я счастлив тем, что обычно меня
понимают, причем самые неожиданные аудитории. Ну, например, как-то я выступал в
доме престарелых в маленьком канзасском городке. Там вообще не было никаких
русскоязычных людей, да и идиш никому ничего не говорил, это были белые
протестанты-англосаксы. Я им пел такой вариант международный, и был в этом
такой драйв, что одна старушка ко мне подкатила потом на кресле-каталке, и
сказала: «Oh,
you’re not for babushkas!”
И я видел, что ей нравится, что я делаю. Себя она, конечно, к бабушкам не относила.

Когда человек поет, он не
должен чувствовать, что поет для каких-то специальных слушателей - а для всех,
кому это будет нужно. Кому это будет нужно – это уже вопрос социологический,
культурный, психологический. Иногда меня слушали люди, воспитанные на
бардовской песне, или программисты, скажем, живущие 15 лет в эмиграции в
Америке. Слушали и рокеры. И в Праге, скажем, знакомый рассказывал, что
слышал меня в каком-то кафе, где были в основном такие… конкретные люди».

- То есть вас собственная популярность не удивила?

«Удивила, конечно, и обрадовала. Еще когда я не выступал на сцене, вдруг
узнал, что кассеты, записанные на квартире где-то у друзей, расходятся по
рукам… Я начинал петь песни в начале 90-х, в дружеских тусовках, в основном
вокруг МГУ. И когда я начал петь на сцене в 96-м, вдруг выяснилось, что меня
уже кто-то знает».

- В мейнстрим метите?

«В общем, эксцентричной фигурой меня считают в основном те, кто читает старые интернет-сайты и те, кто
не слышал последних дисков. В принципе, я давно уже знаю, что мои песни для
всех».



- «Песни для всех» - это разве не Валерия?

«Валерия - это попса, песни для всех в кавычках. Тоже отдельная проблема, но для того, чтобы это
разложить по полочкам, надо выпить... (……) Так вот, про Валерию - мы живем сейчас в эпоху сетей. Есть куча ниш, есть электронная музыка, есть ниша шансона, кто-то увлекается клезмером, есть
ниши, которые сейчас не в моде, вроде бардовской песни, есть разные виды
кабаре... А мне интересно экспериментировать промеж этих полей, соединять их в
неожиданных точках. Так и возникает неожиданно какой-то канал демократизации -
и это работает».

- Можно ли сегодня раскрутиться без пиара?

«Можно. У меня никогда не было продюсера, и с первых шагов был жесткий
принцип: не вкладывать ни копейки ни в какой свой проект, никогда не навязывать
никакой информации о себе, - и это работало всегда. Когда веришь в то, что
будешь нужен – это может звучать романтично, но в итоге получилось вполне
прагматично. Я на это сделал большую ставку, и оно сработало. Помимо этого,
получилось еще потому, что я работал в разных нишах. Я мог ехать на какую-то
конференцию в Америке, для ученых-славистов, для поэтов, лекции читать. С другой стороны, мог приехать сам, как поэт, читать стихи и петь песни. Параллельно я ездил как перформер,
инсталлировал на сцене себя. С удовольствием работал в Америке с бардовской
сетью. Конечно, сначала я считался сначала странным бардом, но опять же –
это вопрос любви, доверия, уважения и обратной связи, и это работало. Нужна светлая такая вера в то, что будешь востребован, железная хуцпа, и аккуратность и внимательность на точках сборки,
что ли, хотя это, может быть, глупое слово. Это определенный вид работы на
грани – кабаре, шансона, стенд-ап-комеди...»

- И все эти жанры вы ломаете изнутри.



«Потому что я люблю динамику, не люблю застывшее. Периодически кто-нибудь
обижался, но эти люди потом понимали свою ошибку, и со второго раза им был кайф
от этих же самых песен».

- Публика в основном русскоязычная?

«В основном да, но иногда и нет. Когда я пою перед нерусскими -  русский язык играет роль этой экзотики,
которую я вношу для русских остальными языками. Здесь уже все решает
энергетика. Выступая перед американцами-шестидесятниками, я пел на абракадабре,
на русском, на английском, - и они понимали, что что-то происходит. Раз был
даже в католической школе, где были дети лет 14-16, исключительно черные
пуэрториканцы - и я пел им по-русски столько, сколько хотел - просто в нужных
местах я «выпрыгивал» прямо к ним туда, и кукарекал, блеял, мекал -  и они включались. Когда им становилось скучно
- я вставлял неожиданный панчлайн, и они были со мной. Потом подходили, говорили: «What a weird guy,
but it’s so interesting…” Просто
нужно, чтобы было чем поделиться».

- Это цель?

«Поделиться своим предельным интересом и глубиной существования. Поделиться своим самым
сокровенным. Вот цель. Оно меняется, оно не консистентно, оно куда-то движется.
Я не хочу обобщений, но в наше время все понятия немного сдвинуты. Нет какой-то
тотальности. И есть некая тоска по ней, желание вернуться к каким-то
основаниям. Иногда хочется зацепиться за что-то - за язык, иногда за чужой
язык, за отчуждение, которое вдруг становится встречей. Это даже может быть
движением утопающего, который цепляется за руку своего спасителя и просит его
вытащить. Поэтому иногда в этом есть даже что-то трагическое. В этой эклектике
уже есть разговор о цельности, это даже не эклектика, а синтез. Эти всплески -
неожиданные ощущения синтеза – и катарсиса, который испытывает зритель и актер.
Оно не всегда бывает - иногда дается, иногда не дается».

- Были моменты, когда было стыдно?

«Были, неоднократно. Я ж не святой. Например, один раз делал концерт, посвященный русскому року -
Науменко, Цою, Гребенщикову... Плохо подготовился, плохо пел, в настроение не
попал, путал тексты, стыдно было. Бывает. И перегибы бывают. Это как в жизни,
как в любви. Нужно все-таки золотое сечение. Я его пытаюсь искать, этот баланс,
и его можно найти, если помнишь, что ты не один, что ты взаимодействуешь с
другими людьми».

- Как вы вписались во все тряски последних 15 лет в России?

«Сегодня я чувствую себя в России очень комфортно. Я за это время много путешествовал, был во многих странах, очень пристрастился к Москве. Мне очень повезло, я нашел свою нишу -
на грани академической, концертной и журналистской деятельности. В Америке я
достаточно популярен как такой вот поющий профессор. Скажем, в Коннектикуте я
читал пару лет назад курс «Песни в современном мире», - с сильным элементом
диджейства и собственных песен. И студенты тоже должны были петь – скажем,
одним из зачетов было уличное пение. Меня пригласили, зная заранее, что я буду
предлагать. Я ездил на многие конференции, и организаторы знали, что я
сознательно занимаюсь сведением академического поля и скоморошества».

- В последнее время на западе говорят о новой волне антисемитизма в России. Вы
что-то подобное ощущаете

«Я чистокровный еврей по маме и по папе, одни мои деды из Бельц, из
Молдавии, другие из Полтавы. Но лично мне никогда морду не били за то, что
еврей. Я сталкиваюсь с разными видами агрессии. Человек может думать, что
ненавидит меня за то, что я еврей – но с тем же успехом в городе, где не любят
русских, меня могут ненавидеть за то, что я русский.

В Америке, где я  как-то был с
бородой и с длинными волосами, черные рэпперы меня называли «Бин-Ладен». Там я
увидел, что толпа, массовое сознание, при желании может поставить искомый образ
врага в любую рамку, и я могу оказаться не евреем, а каким-нибудь Бин-Ладеном.

Я работаю с агрессией, и часто призываю зрителей сосредоточиться на их же
собственной агрессии. Иногда я вызываю эту агрессию на себя -  это очень важно для  ее преодоления».

 

- И как вы ее контролируете?

«Ну, это вопрос ответственности, как и в любом другом виде искусства. Всегда есть риск, но без
риска нет настоящего нового, без риска ты делаешь что-то тривиальное. Все это
основывается на уважении к зрителю, потому что если ты уважаешь зрителя, ты его
не будешь нарочно обламывать и шокировать. Я зрителей люблю и уважаю, и расчитываю
на такую же обратную связь. Бывают какие-то провалы контакта с аудиторией, но,
как правило - получается».

- Подражатели еще не появились?

«Мне кажется, то, что я делаю, вполне уникально, поэтому нет, пока не
появились».

- Сейчас над чем работаете?

"В октябре прошлого года мы собрались с музыкантами из разных городов, из Харькова, из Гамбурга (все
вместе честно думали, кто должен был быть в этом составе, поэтому в итоге он
был подобран идеально). И мы фактически с двух репетиций сделали программу,
которая представляет собой обработки советских хитов, советской эстрады,
патриотической песни, любовной, детских песен, в переводе на идиш Арона Вергелиса,
который был сделан в начале 80-х годов. Полуклейзмер, полутрадиционная
аранжировка.

- Иосиф Давыдович не икает?

«Я на ханукальном концерте сделал 8-минутное поппурри из этого репертуара, включая «Мгновения» - как я понимаю, в присутствии Кобзона. Не знаю, понравилось ли это Иосифу
Давыдовичу, обратной связи у меня нет, но я специально включил эту песню в свой
репертуар, чтобы Кобзон ее тоже послушал. Подумал, что если он открыт, он
обрадуется. А если закрыт - это его проблемы, а не мои".

- Священные коровы есть? Песни, на которые вы бы не покусились?

«Священных коров, думаю, нет. Есть любимые песни, которые не табу, я не боюсь о них думать. Вот я пою
Эдит Пиаф, «Je ne regrette rien», и пою ее в комическом ключе, изображая заедающую пластинку. Но это совершенно не означает, что я хочу изобразить насмешку над Пиаф. Наоборот, это из скромности
– этим я хочу сказать, что я же не могу петь, как Пиаф, но у меня она - память детства, с этими заезженными пластинками, и я их люблю, а значит, люблю Пиаф».

- У вас еще не успели тут спросить, как это вы еще в Израиль не репатриировались?

«Вопросом на вопрос отвечу: а почему нужно приехать? Поскольку я еврей? Ну, кто знает, может, когда-нибудь я поселюсь в этой стране, если это будет моей судьбой. Сейчас у меня нет такой
фантазии. Мой дефолт, мой дом - это все-таки Москва, но я знаю, что наверняка
эта страна для меня очень много значит. Трудно говорить о каких-то жизненных
планах, но я хотел бы еще не раз сюда вернуться. Думаю, мои предки какие-то
давние жили в этих местах. Недавно у меня был разговор с коллегой по работе, у
него в тексте был какой-то удачный ход, и он мне сказал: «Вот, недаром я так
сделал – мои предки были священниками». А я растерялся сначала, потом говорю:
«А мои не были, в крайнем случае, может, первосвященниками». Так что кто знает,
может быть. В Израиле я впервые, и хочу пожелать всем людям, которые здесь
живут, много радости, счастья, удачи, любви. Чтобы все было весело,
разноцветно, динамично, но не как попало, чтобы за этим была какая-то
настоящесть».

- В последнее время вы стали еще и редактором отдела культуры «Огонька». Не
разбрасываетесь?

«Нет, «Огонек» - это еще один проект Короленко. Кафедра, еженедельник, интернет-сайт, сцена, это все тоже способы сказать что-то свое, пропагандировать свои вкусы и свои интуиции,
при этом проверяя их посредством обратной связи. Каждый раз видишь, что делаешь
продукт – но для меня это не «еще одна работа». Это абсолютно та же самая
развлекательно-просветительская деятельность. Здесь нет никакого компромисса,
никакой работы ради денег, а всегда предельный интерес и глубина существования»