Владимир Сорокин: "Ну, пока не пришли ко мне домой и не вывели на улицу..."

[mozgovaya]

обрывки всякие стенограммы. ахтунг - разговор, как обычно, велся для ивритоязычных читателей, которые Сорокина не читали. Впервые приехал в Израиль (досадное упущение, но романы его еще не переведены на иврит, в отличие от тех же Пелевина и Акунина). Помимо русскоязычных читателей, получивших на то два дня и индульгенцию, один 9-й канал израильского тв терзал его аж в четырех передачах :-)

ВС: «Ехать сюда не боялся – чего бояться, умереть можно и в Швейцарии. Мне нравится, что тут все разное. Люди разные есть, разные дома... И что любопытно, мне некоторые улицы Тель-Авива напомнили Японию... Было бы любопытно здесь пожить и поработать. Я же здесь только три дня, это только начало. Хотелось бы, конечно, чтобы книги на иврит перевели, и думаю, это случится».

- Еще книги?! Вас не смущает обилие печатной продукции в мире?

«Иногда смущает. Ну, как и обилие визуальной продукции. Я далеко не все хочу знать вообще. Я не был в Америке до сих пор, например. Я вообще лишен комплекса туризма. Я еду куда-то, когда есть некий повод. Но необязательно все знать и везде бывать. Пусть что-то будет мечтой какой-то, неким представлением».

- У вас многие "представления" воплощаются в трудноперевариваемых, во всех смыслах, сценах. Когда вы их описываете, вы себя вообще не фильтруете?

«Нет, я думаю, что самоцензуры никакой. А тормоза чисто технические: я никогда не полезу туда, где я абсолютно несвободен. Я не напишу, например, политический роман, детектив. Это не моя зона просто, да и неинтересно мне. А в остальном тормозов нет. Если есть замысел, его надо воплощать любыми средствами».

- Ну, давайте о средствах – за них вас и обвиняют в том, что вы ставите эксперименты типа: «На какой странице вас стошнит, дорогой читатель?»

«Это только кажется. В общем, это чисто литературные эксперименты, и не над читателями . Над самим собой, наверное».

- Ну, предположим, читает интеллигентная женщина среднего возраста рассказ «Настя», где родители запекают несовершеннолетнюю дочь в печи и с аппетитом поедают за ужином. И честно пытается понять, что писатель хотел этим сказать.

«Знаете, если бы она была немного самокритичной, она бы увидела, как она каждый вечер во время ужина пожирает свою дочь, в переносном смысле. Есть же выражение – «есть поедом». Это делают просто 70% родителей, так что не надо понимать все буквально».

- А знаменитая постельная сцена между Сталиным и Хрущевым, которую воздели на копья бабушки и «Идущие вместе»?

«Мне один приятель сказал: «Я понял, почему эти ветераны и пенсионеры рвали «Голубое сало». Потому что там Сталин выбрал в любовники не Ленина, а Хрущева. Вот если бы был Ленин, они бы были довольны. А что Хрущев, ну кто он такой? В общем, то, что у нас есть такие чувствительные читатели, говорит о том, что литература в России еще жива».



- Русской культуре есть сегодня что продавать на Западе?

«Конечно. Достоевский, Толстой, Чехов - это, собственно, наша валюта. И я стараюсь тоже соответствовать. Мои книги переведены на 18 языков. Воспринимают везде по-разному. В Украине вот пытались перевести, что-то там не склеилось...»

- Забыли, как переводится слово «сало»?

«Ну, «Голубое сало» это, безусловно, очень русская книга, и она не очень понятна тем, кто не понимает, что такое брэнд русской литературы. Самой успешной была «Очередь». Она понятна всем - советская очередь. Ну, «Лед» еще...

- У вас самого какие амбиции в плане известности?

«Да на самом деле, я думаю, что все получается и без мегаломании. Пишу книги, езжу по разным странам, ну и слава Б-гу».

- Самое важное, что вы сделали до сих пор?

«Я был самим собой. Это самое главное - быть самим собой, а не играть в чужие игры».

- А читатель у вас где стоит - перед глазами, за спиной с горячим дыханием в затылок, или уже в горле, и плевать на его умное мнение?

«Когда я пишу, читатели для меня не существуют. А вот потом уже начинают существовать. Книга как корабль – она поплыла, но она может утонуть, а может поплыть, и зажить своей жизнью. И мне любопытно, как ее встречают и провожают».

- У вас со своими уже опубликованными книгами как отношения складываются?

«Некоторые могу перечитывать, не целиком, конечно. Некоторые нет. Я мало на самом деле перечитываю. Какие-то куски иногда. Но так, чтобы сесть и перечитать роман? Достаточно, что я его написал. Из ранних вещей я некоторые переписал бы, конечно, но делать этого нельзя, они уже живут своей жизнью».

- А когда эта в этой самостоятельной жизни книг наступает момент, когда бабушки рвут их перед объективами телекамер? У вас это какие-то эмоции вызывает?

«Поначалу вызывало, конечно. Два года назад, когда мне друг позвонил и сказал в первый раз, что против «Большого» демонстрация против меня, я подумал, что либо он сошел с ума, либо разыгрывает меня. Он говорит: «А ты включи телевизор». Я включил, и в первые секунды просто оторопь взяла. Я понял, что оказался в своем тексте. Просто попал в какой-то свой рассказ сновиденческий, с примесью кошмаров. Это даже не охота на ведьм, это такой специфический абсурд. Но русская жизнь вообще учит быстро справляться с неожиданностями такого рода, и я даже получил некое удовольствие.».

- Говорили, что для вас это был лучший пиар.

«Нет, я об этом не думал совершенно. Еще неприятно было это уголовное дело...»

- То есть вы, как каждый человек, которого называют провокатором, себя таковым, естественно, не считаете?

«Нет, я не провокатор. Я же не питаюсь этой энергией. Я человек приватный, не люблю работать с толпой. Эти выплески, это все отвлекает от работы. Но иногда это получается. Не только со мной – были же в истории литературные скандалы... В жизни иногда есть неприятности. Скажем, ломается у вас каблук на ходу, а вы торопитесь на какое-то парти. Или платье порвалось. Ну, бывает».

- Ну, у вас это второй большой скандал за последние два года. Случайность, инерция скандалопроизводства, или новая система?

«Да это, собственно, те же ребята... Я когда был в Японии, в первый вечер играл там в шахматы с компьютером - и тут началось землетрясение. В первый раз в моей жизни. Сначала была паника, конечно. Но шахматы учат выдержке, я пять секунд подождал, и все обошлось. Русская жизнь так же – не надо паниковать. Я уехал - не за границу, на север. Просто сели в машину и уехали от этих телефонных звонков, журналистов и так далее. И все заметно успокоилось».

- Вы же подавали ответный иск.

«Это издательство... За публикацию незаконную – они же напечатали дайджест с этими постельными сценами. Это мы проиграли, суд постановил, что это было сделано «не с целью обогащения».

- Некоторые россияне приезжают и возмущаются, что в сегодняшней России жить стало невозможно, гайки завинчивают.

«Ну, завинчивают. Телевидение, СМИ... Но до какой степени это дойдет, это другой вопрос. В истории с «Детьми Розенталя», думаю, была некая попытка давить на культуру. Пока она не прошла. СМИ замолчали, но литература, кино, театр пока неподконтрольны государству. Попытка была, но руководство «Большого» очень жестко встало на защиту этой вещи, и у них не получилось».

- Лично вам комфортно жить в сегодняшней России?

«Ну, пока не пришли ко мне домой и не вывели на улицу, да. Во всяком случае, пока да».
...........
- Вернетесь сейчас домой, будете праздновать с Россией 60-летие со дня Победы?

«Вообще такое впечатление, что эта война никак не кончится. Эти фильмы все постоянно... Я с уважением отношусь к ветеранам, но как-то все время говорить о победе... Надо жить сегодняшним днем, надо побеждать сейчас, а такое ощущение, что они живут прошедшим днем. Многие сегодня заговорили о величии Сталина, например. Собственно, мудаков хватает. Надо сейчас побеждать. Я за то, чтобы во всем был здравый смысл - в том, что касается жизни. А вот литература как раз не должна руководствоваться здравым смыслом. И любовь».

- «Побеждать сегодня» - определите фронт?

«Да, это в общем, сложно. Мы не научились еще жить сегодняшним днем, разрываемся между мечтами о лучшем будущем и воспоминаниями о былом «советском величии».



- А вы не вспоминаете?

«Я ненавидел совок. Всегда. Я помню, что меня раздражал и угнетал этот серый коллективизм. Как Набоков говорил, «когда все полуграмотны и полусыты». Когда нельзя выбрать ничего, все выбрали для тебя. И нельзя поехать. Нельзя купить любимую книгу. У меня нет никакой ностальгии по совку».

- Первое впечатление от Запада?

«В 88-м году, время было еще такое советское – была перестройка, но не пахло еще западными продуктами – я оказался в Берлине, зашел в музыкальный магазин и понял, что я попал в рай. Я увидел изобилие всех пластинок, за которые мы бились, переписывали подпольно - и это было счастье».