Человек за "Списком Шиндлера".
Nov. 8th, 2003 12:25 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mozgovayaДоктор Менахем Штерн - отец жены одного из моих друзей, телеведущего со второго канала. История его семьи легла в основу спилберговского "Списка Шиндлера". В последние годы он сопровождает группы старшеклассников в их поездках в Польшу, в лагеря смерти. Из недавнего разговора:
"Для меня Катастрофа - это крики моего отца, держащего меня на руках: "Не стреляйте, уже четыре утра, комендантский час уже закончился!" Это Катастрофа моей семьи, в которой из 250 сильных здоровых людей осталась лишь горстка уцелевших… Люди, которые издевались над нами, не были зверьем или инопланетянами - они были такими же людьми, как и мы. Моя мать решила рожать меня, несмотря на то, что ветер войны уже холодил нам затылок. Она нарушила закон, и не записала меня в дом ребенка, все обитатели которого были позднее отправлены в Освенцим. Моя Катастрофа - это вечный страх жить без родителей, быть убитым без причины. После того, как мне помогли бежать из гетто, проститутки в борделе прятали меня несколько месяцев. После войны мои родители нашли меня. А я живу, чтобы рассказывать об этом. Сегодня некоторые утверждают, что никакой Катастрофы не было, а некоторые эксплуатируют это понятие при любой возможности, разменивая и удешевляя его. Время проходит, свидетелей остается все меньше.
Много лет я об этом не говорил, как и многие из переживших Катастрофу. В 1983-м году я впервые поехал в Польшу с Рабиным и еще 49 уцелевшими после Катастрофы. Когда мы заходили в Освенцим, маленькая девочка - внучка Шуламит Алони - сказала мне: "Я не понимаю…" И я ответил: "И не пытайся. Понимать тут нечего. Попробуй почувствовать этот ужас, абсолютное бессилие перед чудовищными силами, которые пытаются раздавить тебя, твою жизнт, твою семью. Тогда ты поймешь".
Да, это может произойти еще раз. По-другому, потому что это всегда происходит по-разному. Может, в следующий раз жертвы и палачи будут иными. Любить трудно, ненавидеть легко. Я бы очень хотел любить всех. Но я могу лишь попытаться не ненавидеть.
Строить памятники легче, чем чувствовать, и произносить трагические речи в пасмять о жертвах проще, чем пытаться предотвратить жертвы в будущем. Я - седьмое поколение пессимистов - в чем-то остался оптимистом. Я верю, что можно и нужно что-то делать. Потому что если заранее отказываться от человечности - это конец".
- А как вы относитесь к немцам?
"Я никогда не делил людей по национальному, религиозному и прочим признакам. Ну да, это произошло в Германии в 30-е годы. Но семена эти произрастали на протяжении сотен лет и в других местах, и это легко могло случиться в любом другом месте. Легче всего обвинить в этом немцев. Но это значило бы сказать: "Я ни в чем не виноват, я на такое неспособен", - а это не так, причем относительно любого из нас. Самосовершенствование - это очень еврейский подход к морали. Прежде чем начать пытаться исправить мир - попытайся исправить самого себя. Как-то разговор с одним немецким ученым, который пережил войну и посвятил свою жизнь публикации работ немецких сексологов -евреев, отправленных в лагеря, - открыл мне глаза на то, что жертвами были не только мы. Что с той, "другой" стороны тоже были дети, которые лишились отца, и для которых все это было таким же кошмаром. И кто я такой, чтобы приходить после этого к ним, и говорить: "Ваш народ виноват в том, что произошло".
…Почему я заговорил об этом так поздно? Может, потому, что раньше никто не хотел слушать. Сегодня можно поговорить с психологом, но в те годы ни один психолог не был подготовлен к тому, чтобы выводить людей из травм такого уровня. Все евреи прошли Катастрофу - и те, кто там был, и те, кого там не было. Один из моих учителей в Израиле как-то сказал мне: "Менахем, тебе так повезло, что ты был там". Я не понял, о чем это он - и он рассказал мне, что в 38-м году он приехал в Израиль, а его семья осталась там… В 39-м он должен был поехать навестить их, но они сказали, что скоро приедут сами… А потом началась война. Он пошел добровольцем в британские войска, искал семью по всей Европе, - но не нашел от них ни следа, и никогда больше о них ничего не слышал…
А я заговорил об этом в 1979. Тогда по телевизору начали показывать сериал о Катастрофе. И моя восьмилетняя дочка Дана сидела у телевизора и плакала. Я спросил ее, почему она плачет, и она сказала: "Мне жалко этих людей… А ты почему плачешь, папа?" - и я сказал: "Я плачу о себе". Она не поняла: "Почему о себе?" И тогда я впервые сказал: "Потому что я был там".
Что я пытаюсь донести до вас? Жизнь. Попытаться объяснить, почему не надо ненавидеть. Насколько дети, с которыми я говорю сегодня, это понимают? Мне кажется, понимают. После поездки в Польшу ко мне подошел один подросток из Шхунат ха-Тиква, и сказал, волнуясь: "Менахем, ты меня убедил. Я больше никогда не буду кричать: "Судью на мыло!" Когда эти детишки спрашивают меня, как я себя чувствую, возвращаясь в Освенцим, я отвечаю им: "Отлично. Потому что я жив, я здесь - и я вернулся сюда не один".
…Не стал ли для меня этот монолог заезженным от повторения? Нет, мой голос до сих пор дрожит, когда я об этом рассказываю. Когда это произойдет, я буду счастлив. Потому что это будет означать, что я исцелился. Вам нужно это помнить, но я-то хочу это забыть. Я хочу провести хотя одну ночь без кошмаров, и хоть одно утро без того, чтобы позвонить семье дочери с вопросом: "Вы там живы?"
Да, моя семья создала миф о Шиндлере. Для вас это кино, для меня - это моя жизнь. Миф был создан, и это нормально, но это не то, что было на самом деле. Этот фильм был метафорой, а не попыткой воссоздать реальность. Есть там и антисемитские моменты - когда два еврея еще спорят о цене, а он им говорит: "Вас скоро уничтожат, а вы и в такой момент торгуетесь?" Да и письмо, которое в итоге они дают Шиндлеру, подписали не все, а всего пять человек - и написали его мой отец и дядя. Я не уверен, что Шиндлер сам понимал, что он делает и почему. Он был вроде Ноя - услышал голос, пошел, сделал… Ной, между прочим, судя по описаниям в ТАНАХе, тоже был не ангелом… Шиндлер никогда не относился к ним как к людям, которых он спас, или которые работали у него во время войны. Он называл их "майне юден" - "мои евреи". Но только такой человек тогда мог это сделать. До и после войны он был ходячим кошмаром, но во время войны он был героем. Люди часто спрашивают себя: "Да что я один смогу сделать?" - а люди, вроде Шиндлера, доказывают, что один человек иногда может сделать очень много. Важен результат - тысяча спасенных им людей, и их потомки, - а не его характер и побуждения… Поэтому для меня поворот этой истории в фильме имеет значение, а для вас - нет.
PS А вот старшая дочка Менахема - Дана, о которой он говорил выше, с дочкой Эли.
"Для меня Катастрофа - это крики моего отца, держащего меня на руках: "Не стреляйте, уже четыре утра, комендантский час уже закончился!" Это Катастрофа моей семьи, в которой из 250 сильных здоровых людей осталась лишь горстка уцелевших… Люди, которые издевались над нами, не были зверьем или инопланетянами - они были такими же людьми, как и мы. Моя мать решила рожать меня, несмотря на то, что ветер войны уже холодил нам затылок. Она нарушила закон, и не записала меня в дом ребенка, все обитатели которого были позднее отправлены в Освенцим. Моя Катастрофа - это вечный страх жить без родителей, быть убитым без причины. После того, как мне помогли бежать из гетто, проститутки в борделе прятали меня несколько месяцев. После войны мои родители нашли меня. А я живу, чтобы рассказывать об этом. Сегодня некоторые утверждают, что никакой Катастрофы не было, а некоторые эксплуатируют это понятие при любой возможности, разменивая и удешевляя его. Время проходит, свидетелей остается все меньше.
Много лет я об этом не говорил, как и многие из переживших Катастрофу. В 1983-м году я впервые поехал в Польшу с Рабиным и еще 49 уцелевшими после Катастрофы. Когда мы заходили в Освенцим, маленькая девочка - внучка Шуламит Алони - сказала мне: "Я не понимаю…" И я ответил: "И не пытайся. Понимать тут нечего. Попробуй почувствовать этот ужас, абсолютное бессилие перед чудовищными силами, которые пытаются раздавить тебя, твою жизнт, твою семью. Тогда ты поймешь".
Да, это может произойти еще раз. По-другому, потому что это всегда происходит по-разному. Может, в следующий раз жертвы и палачи будут иными. Любить трудно, ненавидеть легко. Я бы очень хотел любить всех. Но я могу лишь попытаться не ненавидеть.
Строить памятники легче, чем чувствовать, и произносить трагические речи в пасмять о жертвах проще, чем пытаться предотвратить жертвы в будущем. Я - седьмое поколение пессимистов - в чем-то остался оптимистом. Я верю, что можно и нужно что-то делать. Потому что если заранее отказываться от человечности - это конец".
- А как вы относитесь к немцам?
"Я никогда не делил людей по национальному, религиозному и прочим признакам. Ну да, это произошло в Германии в 30-е годы. Но семена эти произрастали на протяжении сотен лет и в других местах, и это легко могло случиться в любом другом месте. Легче всего обвинить в этом немцев. Но это значило бы сказать: "Я ни в чем не виноват, я на такое неспособен", - а это не так, причем относительно любого из нас. Самосовершенствование - это очень еврейский подход к морали. Прежде чем начать пытаться исправить мир - попытайся исправить самого себя. Как-то разговор с одним немецким ученым, который пережил войну и посвятил свою жизнь публикации работ немецких сексологов -евреев, отправленных в лагеря, - открыл мне глаза на то, что жертвами были не только мы. Что с той, "другой" стороны тоже были дети, которые лишились отца, и для которых все это было таким же кошмаром. И кто я такой, чтобы приходить после этого к ним, и говорить: "Ваш народ виноват в том, что произошло".
…Почему я заговорил об этом так поздно? Может, потому, что раньше никто не хотел слушать. Сегодня можно поговорить с психологом, но в те годы ни один психолог не был подготовлен к тому, чтобы выводить людей из травм такого уровня. Все евреи прошли Катастрофу - и те, кто там был, и те, кого там не было. Один из моих учителей в Израиле как-то сказал мне: "Менахем, тебе так повезло, что ты был там". Я не понял, о чем это он - и он рассказал мне, что в 38-м году он приехал в Израиль, а его семья осталась там… В 39-м он должен был поехать навестить их, но они сказали, что скоро приедут сами… А потом началась война. Он пошел добровольцем в британские войска, искал семью по всей Европе, - но не нашел от них ни следа, и никогда больше о них ничего не слышал…
А я заговорил об этом в 1979. Тогда по телевизору начали показывать сериал о Катастрофе. И моя восьмилетняя дочка Дана сидела у телевизора и плакала. Я спросил ее, почему она плачет, и она сказала: "Мне жалко этих людей… А ты почему плачешь, папа?" - и я сказал: "Я плачу о себе". Она не поняла: "Почему о себе?" И тогда я впервые сказал: "Потому что я был там".
Что я пытаюсь донести до вас? Жизнь. Попытаться объяснить, почему не надо ненавидеть. Насколько дети, с которыми я говорю сегодня, это понимают? Мне кажется, понимают. После поездки в Польшу ко мне подошел один подросток из Шхунат ха-Тиква, и сказал, волнуясь: "Менахем, ты меня убедил. Я больше никогда не буду кричать: "Судью на мыло!" Когда эти детишки спрашивают меня, как я себя чувствую, возвращаясь в Освенцим, я отвечаю им: "Отлично. Потому что я жив, я здесь - и я вернулся сюда не один".
…Не стал ли для меня этот монолог заезженным от повторения? Нет, мой голос до сих пор дрожит, когда я об этом рассказываю. Когда это произойдет, я буду счастлив. Потому что это будет означать, что я исцелился. Вам нужно это помнить, но я-то хочу это забыть. Я хочу провести хотя одну ночь без кошмаров, и хоть одно утро без того, чтобы позвонить семье дочери с вопросом: "Вы там живы?"
Да, моя семья создала миф о Шиндлере. Для вас это кино, для меня - это моя жизнь. Миф был создан, и это нормально, но это не то, что было на самом деле. Этот фильм был метафорой, а не попыткой воссоздать реальность. Есть там и антисемитские моменты - когда два еврея еще спорят о цене, а он им говорит: "Вас скоро уничтожат, а вы и в такой момент торгуетесь?" Да и письмо, которое в итоге они дают Шиндлеру, подписали не все, а всего пять человек - и написали его мой отец и дядя. Я не уверен, что Шиндлер сам понимал, что он делает и почему. Он был вроде Ноя - услышал голос, пошел, сделал… Ной, между прочим, судя по описаниям в ТАНАХе, тоже был не ангелом… Шиндлер никогда не относился к ним как к людям, которых он спас, или которые работали у него во время войны. Он называл их "майне юден" - "мои евреи". Но только такой человек тогда мог это сделать. До и после войны он был ходячим кошмаром, но во время войны он был героем. Люди часто спрашивают себя: "Да что я один смогу сделать?" - а люди, вроде Шиндлера, доказывают, что один человек иногда может сделать очень много. Важен результат - тысяча спасенных им людей, и их потомки, - а не его характер и побуждения… Поэтому для меня поворот этой истории в фильме имеет значение, а для вас - нет.
PS А вот старшая дочка Менахема - Дана, о которой он говорил выше, с дочкой Эли.
